Mission impossible.

      Со времени ссоры прошло пять дней. Сэм не появлялся, и Баки понял, что скучает по нему. Раньше они общались почти каждый день, в крайнем случае — раз в два-три дня, и Барнс криво усмехнулся, сказав себе: «Офигеть, какие были друзья…», но фраза эта содержала горечь и иронию. Не были они друзьями. Общались давно, но общение между всем-помогающим-чуваком и чуваком-в-него-влюбленным дружбой назвать было сложно, так что всё было справедливо.       Зарплату дали через четыре дня. Баки аккуратно оплатил все счета за квартиру, докупил продукты, и часть зарплаты грохнул на недельную оплату аккаунта в «Другой войне». Играть он собирался только после смены, перед свободным днем: игра затягивала, заставляла совершенно забыть о времени, тем более — о времени, которое Сэм проводил не с ним…       — Привет?       Только вспомни — оно и всплывёт. Барнс повернулся от терминала, по которому оплачивал игру, вытянул чек, сунул его в пакет, не отрывая настороженных глаз от Уилсона.       — Привет.       — Пошли-ка, поговорим, — Сэм протянул руку, крепко ухватил напряженного друга за плечо и потянул прочь из торгового центра. Баки крепче сжал пакет, дернул плечом, вырываясь из крепкой хватки приятеля, и пошел за ним сам: с детства ненавидел, когда его ведут.       Сэм остановился только в скверике рядом, деловито отобрал у Баки и поставил на скамейку пакет с продуктами, сунул руки в карманы, глядя прямо на Барнса.       — Ну?       — Что? — приятель присел на скамейку, откинулся на спинку и ответно уставился на Сэма. Баки выглядел бы расслабленным, но его выдавал взгляд — угрюмый, настороженный…       — Я тебя чем-то обидел?       Джеймс заколебался, не зная, как ответить на этот вопрос, чтобы не появились проблемы, затем нехотя мотнул головой: любовно отращиваемые волосы метнулись гривой, закрывая лицо:       — Не.       — Тогда в чем дело?       — Тебе-то что? — огрызнулся Баки: признаться он не рискнул бы даже под страхом смертной казни. Уилсон присел рядом:       — Я по тебе скучаю. Мне нравится с тобой общаться, и я не хотел бы прекращать это общение, — открыто отозвался он, протягивая руку. Бак посмотрел на раскрытую розовую ладонь, отвернулся.       — Это может повлечь за собой проблемы для тебя, — трудно сказал он. Правда, как объяснить своему гетеросексуальному приятелю, что ты в него влюблен, не рискуя нарваться на жалость? Отказа Бак не боялся, а вот жалость… Жалость Сэма была бы гораздо хуже. Самое смешное — Баки знал, что со стороны Уилсона даже презрения не будет. Будет понимание, сочувствие… Это убивало сразу. Добавьте к этому смущение и скованность, которые наверняка появятся после этого разговора…       — Я со своими проблемами сам разберусь, и не хочу, чтоб меня кто-то от них уберегал. Или лгал, прикрываясь словами о моём же благе! — ответил Сэм резко, и Баки вздрогнул. — Так что?       — У меня есть проблема, — Джеймс откинул голову назад, прикрыл глаза, глядя, как розовое солнце пляшет под веками. — Тебе о ней знать не надо, потому что я не хочу, чтобы мои предположения о твоей реакции подтвердились. Поэтому я не хочу с тобой общаться — периодически я вообще готов разорвать с тобой любое общение. Это — всё, что тебе следует знать об этом инциденте.       — Эй, — чужое тепло согрело его руку, и Барнс открыл глаза, провел второй рукой по лицу, убирая волосы, чтобы глянуть хмуро в темные теплые глаза, — мы же друзья! Почему ты меня боишься?       — Я тебя не боюсь. Если ты не слушал, я не виноват. Я сказал тебе всё, что мог.       — Хорошо. Я выбираю проблемы, но общение с тобой, — Сэм улыбнулся тепло, словно солнце, и от этой улыбки у Джеймса засосало под ложечкой, а в животе вспыхнуло ответное тепло. — Так что могу я послезавтра прийти к тебе в гости с парой пончиков и кофе?       «Ты неисправим…» — Барнс посмотрел на небо — чистое, открытое… как Сэм Уилсон. Сэм и был для него похож на небо, на солнце, на траву — на весь мир, открыто живущий, радующийся всему происходящему и хранящий в себе его, Баки, жизнь.       — Мне зарплату вчера дали.       — Я знаю.       — Так что можно не приносить пончики. У меня есть даже, чем тебя угостить…       — Но я хочу. А ещё знаю, что ты послезавтра не работаешь, — Сэм уже не улыбался, но глаза его были теплыми, теплее солнца над ними, и Бак сдался. Пихнул друга в плечо:       — Хрен с тобой, черт длинный.       Сэм хмыкнул: он и впрямь был выше приятеля на четырнадцать сантиметров и порой подшучивал над Барнсом. Вот и сейчас улыбка стала шире:       — Вот и не перечь мне, бес мелкий! Завтра ты работаешь, а послезавтра у тебя свободный день, я знаю, так что дам отоспаться и припрусь. И не дай бог, увижу опять бурду, которую ты готовишь: съем, чтоб тебе не досталась.       — Ну, извини, что я готовлю, как умею! — Баки мгновенно надулся: готовил он и вправду хуже Сэма. Гораздо хуже, но ел приготовленное, чтобы выжить. Стряпня приятеля была… приятней на вкус. С другой стороны, принимая во внимание, что «путь к сердцу мужчины лежит через желудок» — у Барнса не было шансов. Совсем. — Это ты у нас супер-пупер-мега-мастер на все руки, а я так… середнячок.       — Я этого не говорил, не бухти! — Уилсон толкнул его ладонью в затылок, поднялся. — До послезавтра?       Барнс неохотно сжал губы, потом хлопнул по раскрытой ладони своей и отвернулся.       — Угу.       Он был уверен, что ещё пожалеет об этом решении, и вместе с тем сердце радостно билось. Джеймс пожалел о том, что он — не тупое безэмоциональное бревно вроде качков «семь на восемь, восемь на семь» с атрофированными эмоциями, но…       Но он был рад даже видеть Уилсона.       Так он скоро скатится к девчачьему немому обожанию и рисованию розочек над именем «Sam». Джеймс фыркнул, сгреб пакет с продуктами и направился к дому.       Завтрашний вечер начался для него с игры: при запуске появилось сообщение о том, что соединение устанавливается, затем — что оно установлено, и Баки надел игровые очки, вводя пальцами свое имя и пароль.       И очутился на базе «Гидры». Перед глазами появлялись и исчезали образы, отрывочные, непонятные, между ними мелькало озабоченное лицо куратора Рамлоу, и Зимний солдат не мог разобраться, что он видит, а Баки не мог понять, где он наблюдает запущенный ролик, а где — игровое оформление, и это… заставляло теряться. Что он должен сделать? Выстрелить? Убить? Подчиниться?       Железная рука рванулась сама, Барнс сделал то, что ему было привычнее: ударил. Красная полоса жизни над головой обслуживающего персонала не потускнела, значит, не убил. Значит, убивать нельзя. Надо было слушать.       Баки запустил диалог: куратор его куратора вещал о великих целях в мире, и Джеймс в теле Зимнего ещё подумал: как любят злодеи долго и пафосно вещать о великих целях!       А потом Пирс кинул: «Обнулить!» и повернулся к выходу.       В игре Баки ещё ни разу не обнуляли. Он послушно закусил выданную железку, растерянно нашел взглядом глаза Рамлоу — хотелось надеяться, что за куратором стоит реальный куратор, онлайн-игрок, а не игровой робот — Брок смотрел хмуро. А потом сверху опустились странные штуки, и при первом же разряде Баки закричал. Ощущения были такие, словно он попал в ад. Невыносимое пламя. Адская боль. Скальпель, скользящий по мозгу в его голове…       Пальцы плясали в воздухе, нащупывая игровые очки. На обнаружение кнопки не хватило сил, Джеймс сдернул с себя очки — и зажмурился от света лампочки: глаза, не успевшие переключиться без перехода, болезненно среагировали на свет лампочки в помещении, парень прикрыл глаза ладонью, стукнул кулаком по панели с кнопками, насильно закрывая игру. Чёртово обнуление — что это за хрень? Почему так больно? Игра ведь не может действовать на реальность… или может? В голове будто взрывались вулканы.       Молодой человек пинком выключил гудящий системник, прошел в ванную, плеснул в лицо холодной воды, потер ею же виски: не помогло. Он залез в холодный, да что там, ледяной душ весь: к боли прибавилась дрожь от холода, но сама боль продолжала пожаром разгораться в голове, и Барнс, лязгая зубами, побрел в комнату. Там он выключил свет, закутался в плед, страдальчески скрипнул зубами, укладываясь так, чтобы избежать уколов пружины в нежные места — сейчас ему было предостаточно боли — и закрыл глаза, надеясь уснуть.       Сна не получилось: какие-то странные обрывки сюжетов из игры, которые он раньше не видел, наплывали и исчезали, неся с собой боль и непонимание. Вот он беседует с рыжей девчонкой в каких-то залах, учит её стрелять… сражаться… убивать… Вот он с Броком договаривается о совместной миссии, потом они пьют кофе в каком-то кафе. Напиток вкусный, и это странно, потому что Баки — это Зимний, он не должен ничего чувствовать. Вот они со Стиви посещают библиотеку: маленького Баки интересуют только комиксы, в то время, как будущий Капитан Америка выбирает толстенный том по истории Америки.       — Прочтешь — с ума сойдёшь! — фыркает подросток, но хлюпик только улыбается мило и садится читать… Патриот хренов…       Когда следующим днем раздался звонок в дверь, Баки едва нашел силы накинуть плед и побрести открывать. То, что он знал, что за дверью — не спамеры, в его ситуации ничего не меняло: голова раскалывалась, в ней кто-то продолжал резать узоры по коре мозга.       — Неважно выглядишь! — заметил Уилсон, но Барнс только слабо пояснил, что болеет, и прошлепал обратно к дивану, кутаясь в плед: на приветствие, еду и отслеживание окружающей реальности сил уже не оставалось.       Когда рядом скрипнули пружины под весом друга, Баки не удивился. Протянул руку, ухватил Уилсона за руку, прижался лбом к коже — пусть тёплой, пусть чёрной, но это был Сэм, и только это имело для него значение.       — Совсем расклеился, — вторая рука пощупала ему лоб, ласково взъерошила волосы. Баки угукнул, плотнее прижимаясь лбом к ладони любимого.       — Хрень какая-то… Меня в игре обнулили, а теперь башка раскалывается… — пожаловался он невнятно, закрывая глаза. Рядом вздохнули:       — Сто раз тебе говорил, нечего в свою мудотрахию закапываться! Доигрался?       — Ммм… Если можешь — удали её нахрен… — простонал Баки, но руку Сэма не отпустил, так что тот через пару попыток выбраться ворчливо поинтересовался:       — И как это делать, если ты в меня вцепился, как рак клешнястый? И лучше я тебе от головы что-нибудь отыщу, если отпустишь.       — Топор мне от головы, — Барнс вжался всем лицом в руку Сэма, потерся о неё лбом. — Тут лучше посиди.       — У тебя нет лекарств?       — На кой, если я всегда здоров был… — пробормотал Баки: сонливость накатывала на него волнами, и глаза парня быстро закрылись, а дыхание стало ровным, хотя руки продолжали сжимать ладонь друга.