Mission impossible.

      Утро следующего дня было холодным, дождливым, как настроение Барнса. Сперва он несколько минут ежился от холода под тонким пледом, по-черепашьи пытаясь спрятать ноги, потом всё-таки откинул плед и сел. Взъерошил и без того растрепанную шевелюру, передернул плечами и оглядел левую руку.       Чисто. Никаких цифр, никакой синей краски — но в том, что Наташа не лгала, он не сомневался. Он — клон Джеймса Бьюкенена Барнса, друга детства Стивена Гранта Роджерса, Капитана Америки. Искусственный человек — то есть, ненастоящий. Экспериментальный образец.       Баки с детства любил своё второе имя: по нему он сразу просек, что отец ему — не настоящий отец, кроме того, было в имени что-то царственное.       Правда, Джеймс не знал, что и мама ему — не родная мать, пока не достал отца вопросами и ему не показали документ об усыновлении. Он тогда ещё подумал, что ему попалась хорошая семья, раз вырастила у себя сироту, как родного, и после их смерти от болезни ни разу в этом не сомневался. А оно вон как оказалось…       Баки оделся в теплое, сделал себе пару бутербродов, поглядел в окно: дождь был чистым, звонким, сильным, и Баки, натянув ещё толстовку и прихватив пачку соломки, вышел на улицу, спустился по лестнице и свернул под неё: здесь тоже лило, но не настолько сильно, чтобы промочить еду.       Баки не курил. Ну, то есть, в подростковом возрасте пытался — и перекуривать плохое настроение, и запивать, потом понял, что не помогает — слишком много нужно было алкоголя, чтобы напиться в хлам, хотя у других это получалось порой с одной бутылки, и слишком мерзкими были на вкус сигареты. Баки бросил, и всё своё плохое настроение «загрызал»: брал пачку соломки и совал по одной в рот — словно травинку жевал или курил, пока взгляд следовал вглубь души, за мыслями. Иногда вместо соломки были леденцы: Баки перекусывал их с таким адским хрустом, что даже Сэм морщился, а самому Барнсу — хоть бы хны: здоровье все девятнадцать лет было отличным. Одно время Джеймс даже проклинал себя за это — после смерти родителей, пока не встретил Сэма.       А его прототип всю жизнь любил Стива…       — Баки? — Уилсон — Сокол? — нырнул к нему под лестницу, прячась от дождя, как только пришел, и Джеймс прихватил очередную перекушенную соломку, глядя на него. — Ты чего опять расстроенный? Это материалы про Кэпа тебя так…       — Не, — Баки мотнул головой и принялся сосредоточенно догрызать соломку. — Всё нормально.       — Вижу, — хмыкнул Уилсон. — В последний раз я тебя таким видел… — он задумался, и Баки фыркнул про себя: последний раз Уилсон видел его таким, когда несколько месяцев подряд гулял с Кэти, но самому Сэму так и осталась неясна причина, по которой приятель погрузился в «соломковое хомячение». — Давно, в общем.       — Не так уж давно. Полтора года назад, — нехотя поправил его Баки. — Ты в гости или опять меня кормить решил?       — Решил пообедать вместе с тобой. Пошли? — Сэм подергал рюкзак, где наверняка была ещё горячая еда, и вопросительно посмотрел на приятеля. Баки перевел взгляд вперед, машинально захрустел ещё одной соломкой.       — Сэм, скажи… А если бы тебе сказали, что ты на самом деле — не тот, кем себя считаешь? Ну, там, назвали имя твоего родного отца, скажем, а ты бы думал, что твоя семья тебе родная по крови?       — Ты что, получил какие-то вести от настоящего отца? — Уилсон выпустил кромку рюкзака из рук и осторожно посмотрел на друга. — Или просто снова искал, хотел узнать, кто он?       — Да нет… Своего настоящего отца я знаю так же хорошо, как себя… — фраза, выстроенная так тщательно, сорвала какой-то предохранитель, стала забавной только потому, что Уилсон из неё ни хрена не понял, и Баки захохотал, выронив изо рта соломку, крепче сжимая пачку с недогрызенными соломками. Капли дождя, холодные, но редкие, падали ему на лицо, а Баки всё смеялся и смеялся. Да уж, он, клон, своего настоящего отца точно лучше всех знает…       — Баки? Барнс? Чёрт, Джеймс?       Вскрики Сэма становились всё более паническими, непонимающими, а Баки всё не мог остановиться: хохотал, как бешеный, сгибаясь от смеха, хлопая себя по коленям… Кажется, в какой-то момент он выронил пачку с соломкой — ему было плевать. Пока тёплые, но мокрые руки не зафиксировали лицо Баки в одном положении, и теплые губы Сэма не прижались к его губам.       Ведро ледяной воды или пощечина не сработали бы лучше: Джеймс подавился собственным смехом, и широко раскрытыми глазами уставился в глаза Уилсону. Весь мир исчез, Баки забыл, как дышать, всякое осознание тоже словно ветром выдуло из головы, и мозг стал пустым-пустым: ни тебе воспоминания от Барнса-прототипа и Зимнего, ни тебе шока от того, что Баки клон, ни-че-го.       Это потом, когда вернутся чувства и память, когда будет время на эти воспоминания, Джеймс вспомнит, что губы были не только теплыми, но и жёсткими, и кожу вокруг губ покалывало, будто электричеством — а сейчас отключено было всё. Мелькнула ещё странная мысль: «Вот как надо обнулять…».       Через несколько секунд Сэм отстранился, внимательно вгляделся в глаза друга.       — Всё? — по-деловому сухо уточнил он. — Истерика закончена?       Баки показалось, что на него рухнуло небо, рассыпалось стеклянными осколками, надрезая кожу, выпуская кровь… Было больно. Так больно, будто его действительно только что обнулили. Парень уже двинул рукой, чтобы врезать Уилсону за жестокость — а потом пришла неожиданно ясная и спокойная мысль: если уж Баки собирался возвращаться в организацию, которая сделала из его прототипа Зимнего Солдата, скорее всего, он не раз подумает об этом единственном поцелуе, как об одном из лучших воспоминаний. А раз так — надо быть благодарным…       — Да, — он улыбнулся, смаргивая с ресниц капли дождя, неожиданно обнял Сэма, уткнулся лицом ему в шею. — Спасибо, Сэм.       Тёплые руки обняли его, ободряюще похлопали по спине.       — Пошли обедать, — пробормотал Уилсон. — Еда стынет.       Уже сидя на кухне в кофте — мокрую толстовку Баки повесил сушиться в ванной — Джеймс спросил:       — Сэм? Что бы ты мог сделать, если б я тебя попросил?       — Конкретизируй вопрос. Много чего — ты же мой друг, — Уилсон пожал плечами, раскладывая горячий обед. Барнс вздохнул, потер щёку, уставился в полную тарелку. — Ешь, не тормози. Рис тебя не укусит.       — Если бы я попросил тебя уехать отсюда насовсем, сменить работу, квартиру, и не возвращаться, — Барнс поднял глаза на друга, — Ты мог бы это сделать? Для… Для меня? — он чуть не подавился — едой и собственным смущением, но всё-таки договорил. Потому что, если Сэм уедет, Джеймса Барнса будет некем шантажировать, и он сможет войти в Щ.И.Т. свободным и на своих условиях. Опять же, Сокол — или его клон? Неважно, — не попадет в эту адскую мясорубку сно…       — С чего бы? — удивился Сэм, сидящий рядом. — Мне нравится моя работа и моё жильё, мне нравится этот город — зачем бы мне их менять? Если тебе нужна помощь, так я могу с тобой съездить, потом вернуться, если ты просишь поехать с тобой — ну, мы же всё равно будем списываться, видеться и общаться по сети, — для этого не обязательно жить рядом, правда? — он тепло посмотрел на друга, и Баки глотнул ставший вдруг удивительно жёстким и безвкусным рис.       — Да, — пробормотал он. — Конечно…       Вкуса еды он больше не чувствовал. Сэм не исчезнет куда-то без разговоров, без объяснений, а объяснять… Баки представил, как рассказывает Уилсону про клоны Мстителей, про то, что он — «дитя пробирки» — и передернулся. Даже в любви признаться будет безопаснее, чем это.       — Что ты? Что-то плохое случилось? — друг смотрел на него с сочувствием, тревогой и теплом, готовый помочь, утешить словом, поддержать… Ставший слабым местом клона Баки Барнса, id48.       — Да нет, — улыбка выжималась по капле, как зубная паста из тюбика. — Скорее, хорошее: мне предложили работу в государственной организации. Только для этого надо менять место жительства, причём срочно. Завтра я должен уехать, думал, может, удастся сманить тебя с собой, — новая улыбка была куда более естественной. — Ну, нет, так нет.       — Эй, бесёнок, не кисни! Мы ж друзья, общаться не перестанем, — Сэм хлопнул его по плечу. Барнс криво улыбнулся и кивнул.       После обеда Баки поднялся, прошел в ванную, чтобы снова натянуть мокрую толстовку.       — Поможешь все твои талмуды вернуть на место? Я один эту гору вряд ли унесу…       На самом деле, ему просто нужно время. Нужен этот последний поход вдвоём, разговор с Сэмом — чтобы запомнить друга по имени Сэм Уилсон по-прежнему теплым, доброжелательным и общительным…       — Простудишься — в мокрой-то одежде, — заметил Сэм, но приятель лишь пожал плечами:       — Меня никакая хворь не берет, ты же знаешь…       Он действительно никогда не болел, и теперь знал, почему. Усвоенная когда-то прототипом, Зимним, сыворотка суперсолдата въелась в организм ещё того Барнса и стала частью ДНК его клона. А пока он не знал этого — жалел, что не может умереть, как мама и отец, пусть и приёмные, но такие родные… Он жалел об этом, пребывая в депрессии несколько месяцев, и когда появился в его жизни Сэм Уилсон, Баки ещё жалел об этом, сидя на скамейке в парке и жуя очередную пачку соломки. Понятно, кстати, почему он не толстел с той же соломки или с пива, выпитого с Сэмом многими вечерами… А тогда Сэм просто подошел, что-то сказал, включил свой айфон с очередной дурацкой попсой — и почему-то это знакомство стало особенным…       — Опускай, — прозвучал голос Уилсона, и Джеймс очнулся. Оказывается, пока он пытался вспомнить их первую встречу, оба уже дошли не только до дома Уилсона, но и вошли в его квартиру. Баки опустил пожелтевшие листы — газеты, журналы, распечатки — на пол, и, глядя на всю эту ложь, понял, что ему действительно придется забыть о Сэме Уилсоне, если он хочет, чтоб Сокол, или кем он там был, не совался в Щ.И.Т. А значит, надо попрощаться так, чтоб у Уилсона и мысли не возникло искать Барнса… Джеймс развернулся к другу.       — Нет, Сэм, — твёрдо произнёс он, — мы не будем общаться по сети. И мы не будем переписываться.       — Баки… — растерянность и даже обида в теплых глазах резанули по сердцу Барнса. «Это для его и моего блага», — напомнил себе молодой человек, выпрямился.       — Не Баки. То, что судьба делает такой поворот — самый лучший выход из положения. Мы больше не будем общаться, Уилсон. Забудь обо мне, а я забуду о тебе.       — Почему? Мы же друзья…       Нет, этот чернокожий был неисправим. Парню захотелось то ли взвыть от отчаяния, то ли засмеяться в голос.       — Странно, что за столько лет ты не заметил, Уилсон, — спокойствие пришло неожиданно — наверное, так спокойны бывают только мертвецы. — Мы не друзья, потому что я тебя хочу. Потому что я дрочу на твой образ в душе и перед сном, и готов прибить, когда ты гуляешь с очередной, не суть, Кэти это там или Наташа, — по мере его слов обида в глазах Сэма сменялась пониманием, почти озарением, затем — ужасом, затем… «Треклятая жалость!» — Вот! — палец Джеймса взметнулся к самому лицу Сэма, почти ткнул его в лицо, и чернокожий отшатнулся. — Думаешь, почему я не говорил? Ненавижу эту твою жалость! И не смей смотреть на меня, как на убогого, понял? У меня будет новая жизнь, в которой будет сотня таких, как ты! Нет у тебя друга, сдох Баки. Сдох и похоронен! В Ваканде! — он и сам не знал, кто его потянул за язык, но фраза вылетела быстрее пули. Баки заставил себя презрительно фыркнуть в лицо другу — такой смеси эмоций у Сэма он не видел, кажется, никогда, — развернуться и гордо выйти. И торопливо пошагать по улице, чувствуя, как дождь стекает по лицу.       Документы Сэму вернул, о невозможности отступления позаботился, искать его Уилсон теперь в Щ.И.Т.е точно не будет. Долги отданы.       Ему было больно. В голове вертелось по кругу, словно белка в колесе, единственное пожелание: чтобы его обнулили, как только клон Зимнего Солдата вступит во владения Щ.И.Т.а.