Mission impossible.

      — Садись, ванилька. Будем говорить, — Уилсон отобрал у него поднос, посадил на постель, сел рядом, легким движением подкатывая журнальный столик. Баки только плечами пожал, разглядывая левую руку. То, что она не металлическая, уже казалось странным — будто он и впрямь был Джеймсом Барнсом из прошлого…       — Вечно бы тебе говорить… шоколадка… — буркнул он, потом фыркнул. — Дурацкие прозвища. Давай, как раньше, а?       — Давай, — Сэм понятливо кивнул. — Смущаешься, значит. А за горло меня брать не смущаешься. — Но едва Барнс открыл рот для покаяния, Уилсон продолжил, не дожидаясь. — И в душе на мой образ дрочить не смущаешься.       Рот захлопнулся со стуком, Джеймс даже зубы сжал. Отвернулся и вонзился ртом в чашку, разве что есть её не начал.       Тёплая ладонь легла на плечо. Погладила, помяла. Сэм позвал — мягко, успокаивающе:       — Баки!       Тот невнятно булькнул в чашку с чаем, подавился, закашлялся, чувствуя, как Уилсон колотит его по спине, затем отодвинулся, отставил на столик чашку, так и не притронувшись к джему. Взглянул на друга темными смурными глазами.       — Да. В душе дрочить не смущаюсь. А за горло я хотел извиниться, а ещё хотел смыться подальше от тебя, чтобы ты никогда, никогда больше не видел Зимнего…       — Или тебя? Ты не прав, — Сэм всё же открыл тюбик с джемом, выжал его на ложку и откинулся назад, облизывая эту ложку задумчиво. — Слушай, Джеймс, вот тебе моё слово: куда бы ты ни попытался смыться, я тебя везде достану. Понял?       Баки моргнул, отвел взгляд от языка друга, скользящего по выпуклости ложки — непристойные образы в голове мешались с отвращением к себе — и уставился на чашку с чаем.       — Сэм, я могу исчезнуть. Ёжик сказала, я должен был вспомнить всю предыдущую жизнь в течение месяца, если бы прошел ту игру, — негромко и ровно сказал он. — Но поскольку я её прервал, память замещается хаотично, хаос имеет свои последствия, но… Но в итоге я, скорее всего, забуду тебя, — ему было плевать на проклятые камеры, плевать, что их могут услышать и подсмотреть, что здесь, что в общей кухне чаепитие было одинаково опасно. Но он хотел успеть сказать другу всё. — А когда я тебя забуду, это уже не восстановишь. Сэм, — он повернулся, притянул к себе любимого, коснулся губами мочки его уха. Уилсон, похоже, даже дышать забыл в руках Барнса, а Джеймс осторожно разомкнул губы, почти беззвучно продолжая нашептывать, сидя к нему более, чем близко:       — У тебя есть время уйти, пока ты не скован ни маячком, ни лишними обязательствами, пока ты свободен, пока можешь уехать так, чтоб тебя не выследили, в любую точку мира, там приобрести квартиру, жениться, завести нормальную семью, работать на любимой работе… А не гоняться по миру за психом-убийцей. Подумай об этом, Сокол.       Когда он отодвинулся, Сэм всё ещё сидел, застыв, и молодой человек поднялся.       — Доброй ночи, Сэм.       На запястье сомкнулись крепкие пальцы.       — Не смей меня бросать вот так, мелкий, — голос Уилсона был странным, и Баки заморгал, не пытаясь выдернуть свою руку.       — Ты чего?       — Сегодня ты ночуешь у меня, так что давай-ка укладываться.       При одной мысли, что он будет спать рядом с Сэмом, Джеймсу стало не по себе.       — Плохая идея, — тихо сказал он, глядя сверху вниз на макушку Уилсона. — Я и так нестабилен.       — Ничего, ванилька, я стабилен за двоих, — Уилсон поднял решительное, но спокойное лицо, улыбнулся, глядя на друга, чуть крепче сжал пальцы на его запястье, поднимаясь. — И я тебя держу.       Это было… Баки сглотнул, в горле запершило. И подумал, что Сэм, наверное, не вкладывает в эти простые слова то значение, которое услышал он, но… Хотелось поверить. Поверить, скользнуть в подставленные ладони каплей и остаться в них насовсем…       — Э, да ты спишь совсем! — Сэм подтолкнул его в плечо. — Располагайся, я в душ. И, Джеймс, — голос его снова изменился, став более глубоким, проникновенным, почти просящим. — Не уходи.       Только когда Уилсон скрылся в ванной, Баки отмер. Повернулся, смерил дверь взглядом:       — Что это, чёрт возьми, было?       Но дверь ничего ему не ответила, и Баки принялся раздеваться. Стянул футболку, повесил её на стул — и остановился. Вся его одежда была в ванной, мокрая, и спать с Сэмом обнажённым… без белья…       Джеймс передернул плечами, лицо его на минуту скривилось, будто оскалилось.       — Да пошло оно всё… — безнадёжно выдохнул он, неторопливо стянул с себя оставшуюся одежду и нырнул под одеяло, приткнулся к стенке и прикрыл глаза. Ночёвка вдвоем, подумаешь. Однажды он может забыть всё, и тогда Сэм оставит его — его самого, его мысли, его фантазии…       — Спишь? — Уилсон был прохладным после душа и казался легким, правда, как только он прижался к Барнсу всем телом, стало жарко. Джеймс молча обнял его, притянул к себе, вжался лицом в изгиб шеи любимого и почувствовал ответное объятие. Теплые пальцы пробежались по его лбу, погладили веки, коснулись губ…       — Ты этого действительно хочешь? — хрипловато спросил Джеймс, смиряя себя, сдерживая порыв просто вмять в постель и сделать своим. В ответ послышался тихий смешок.       — Ты идиот, Барнс, — на выдохе прошептал Уилсон прежде, чем заткнуть Джеймса старым, как мир, способом. — Полный мудак.       Баки задохнулся в поцелуй, забыв хотя бы для вида посопротивляться, сказать, что это не так, или обозвать в ответ… Рядом был Сэм Уилсон, Сэм, который кормил его, Сэм, который заботился о нем куда больше, чем Баки того заслуживал, Сэм, который прямо сейчас, во мраке ночи целовал друга так, словно Баки вот-вот и впрямь исчезнет — или словно хотел этого всю жизнь, и от одного этого предположения, пусть даже неверного, у Баки почти срывало крышу.       Молодой человек вздрогнул, чувствуя колено любимого между ног, прошептал, разрывая поцелуй:       — Сэм… У меня смазки нет… и вообще, всё в первый раз…       — Эх, молодежь, всему-то вас учить… — голос у Уилсона был насмешливым, но хрипловатым из-за возбуждения, как решил Баки, чувствуя кожей бёдер горячую пульсирующую плоть друга-любовника. Он отвлекся, протягивая руку и проводя пальцами, ощущая нежную кожу, жар желания — и размеры…       — Ого, — пробормотал он, сглатывая, и в темноте снова послышался смешок.       — Я польщён, — раньше, чем Баки сообразил, что ответить, приятель поднялся и прошлепал по комнате, а через полминуты вернулся, и Баки вздрогнул, почувствовав на своём анусе прохладную смазку и шершавые пальцы Сэма. Протянул руку, касаясь любимого, шире развел ноги, подтверждая право Уилсона.       Их первый раз. Его первый раз с парнем — и это Сэм… Молодой человек закрыл глаза, чувствуя, как ощущения становятся острее: скользкие от смазки пальцы в заднице, лёгкие мягкие поцелуи, член Уилсона, скользнувший в него…       Всё было странно. Джеймс чувствовал себя подростком, неловким, неуклюжим и счастливым, принимая ласки Сэма, член Сэма, но восприятие прыгало: то он чувствовал всё слишком остро, то, наоборот, все ощущения будто смазывались. Он чувствовал тупую боль, он чувствовал некоторое удовольствие, он чувствовал, как кончил и, кажется, стонал или что-то говорил…       Когда оба замерли, восприятие вернулось, и Барнс услышал-почувствовал жаркое частое дыхание во мраке комнаты, обнял Уилсона за плечи, хмурясь.       — Ты как? — невидимый приятель, а теперь ещё и любовник, боднул его носом в ухо, и Баки крепче притянул его к себе.       — Откуда ты… откуда всё это… — он замялся, чувствуя досаду, растерянность и ревность. С кем Сэм уже был? Такая подготовка…       — Я много читал после твоего ухода. Должен же я был когда-то тебя найти, — тихонько фыркнул Уилсон, и Барнс почувствовал, как тот выскальзывает из него, а затем ощупывает. — Надеюсь, ничего не порвал?       — По ощущениям — нет. Но даже если порвал — заживет, я ж неубиваемый, — Джеймс зевнул, прижался к любимому всем телом. — Я тебя люблю.       — Хуже — ты принадлежишь мне, Барнс! — пальцы Сэма пробежались по его волосам, взъерошили их. — Не убегай от меня больше, всё равно ведь найду!       — Хорошо… — молодой человек уже сонно вжался затылком в ласкающую руку, закинул на любимого ногу и нагло зевнул в ухо. — Спааать… — Наглец, — Сэм хмыкнул, но Баки уже не находил в себе сил ответить ему — просто соскользнул в мягкую ласковую темноту.       Когда он проснулся, щёку что-то грело, и на минуту Джеймс подумал, что опять заснул за учебниками, и солнце уже светит, а значит, он проспал экзамен… Потом открыл глаза и увидел стену. Стена была незнакомой. Не как в Шелбивилле, не как в Бруклине, где они со Стивом когда-то снимали одну квартиру на двоих… Не как у Рамлоу, где Зимний однажды тоже заснул, а проснулся Баки… Парень шевельнулся, потянулся потереть глаза — и замер. Левая рука не была металлической. Почему?       Затем память вернулась волной. Он вспомнил, что сейчас живет в общежитии Молота, что Сэм рядом, а Стив давно мертв, вчера они с Сэмом переспали, и сейчас он в комнате Сэма. Тепло на щеке — он скосил глаза — это солнце. Значит, все уже на тренировке? А он почему нет?       Баки уселся, просыпаясь полностью, потер глаза, огляделся. Пустая комната. Пустая комната Сэма. Джеймс вздохнул и спустил ноги на пол, затем прошел в душ. Раз его разбудила не Ёжик, наверное, она в курсе, что он не пошел на тренировку. Надо вымыться, одеться и обмыслить ситуацию. Они с Сэмом… Что теперь будет?       Когда Баки вышел из душа, уже освеженный и проснувшийся, в комнате пахло кофе, а сам Уилсон заправлял постель. Джеймс на секунду замер в двери, смутившись от собственной наготы, затем нарочито развязно прошествовал модельным шагом к своей высохшей одежде и принялся одеваться, бросив:       — Доброе утро, шоколадка!       — Доброе утро, Джеймс, — голос Сэма был спокойным, серьезным и удивительно мягким. — Тренировку мы с тобой пропускаем, но Ёжик в курсе. Позавтракаешь со мной?       Баки покосился на него, моргнул, натянул футболку и кивнул.       — Да, конечно. Всё равно мы вчера, по-моему, все правила конспирации похерили…       Уилсон фыркнул, принялся раскладывать ложки-вилки по тарелкам.       — Выспался?       — Более чем. Хотя, знаешь, я вообще-то вчера пришел извиняться за нападение Зимнего, а не…       — Не понравилось? — Сэм не выглядел ни обиженным, ни расстроенным, даже удивленным, он был — само внимание и спокойствие.       Лицу Барнса стало жарко, он решил, что, наверное, краснеет, пробормотал:       — Я этого не говорил…       — Ну, и хорошо. Присаживайся, — чернокожий улыбнулся, пододвинулся. — Приятного аппетита.