Mission impossible.

      Утром Джей ощутил поцелуй в висок, сонно улыбнулся уходящему Сэму и смежил веки обратно, обнимая подушку и снова проваливаясь в сон. У Уилсона сегодня был второй день смены, а у самого Джеймса смены кончились вчера, и можно было ещё поспать, чувствуя сквозь сон остывающее тепло Сэма на простынях, его запах, впитавшийся в подушку, уходящее тепло его улыбки…       Проснулся молодой человек около десяти часов утра, разогрел еду, оставленную другом, и позавтракал, затем сходил в душ и оглядел квартиру. Ему пришла в голову мысль, что неплохо бы прибраться. Конечно, за три недели, что они жили вместе, оба старались быть аккуратными — по мужским меркам, в выходные наскоро убирались — слишком редки были выходные у обоих сразу, чтобы тратить это время на бытовуху, а по одному много не наубираешь. Вот и сегодня Джеймс перевязал волосы в хвостик, короткий, но уже уверенный, прикинул размеры бедствия — и решил сделать генеральную уборку, и лучше с максимальной скоростью. Готовить он так и не научился, так что порадовать усталого Уилсона, кроме уборки да массажа, ему и нечем было. Правда, он куда чаще делал массаж по возвращении любимого, чем уборку в его отсутствие, в последний раз, кажется, вытирал пыль недели две с половиной назад, так что уже пора. Он вдохнул поглубже, набрал воды, порвал на тряпки свою старую, «для боевика», как смеялся Сэм, жилетку и принялся наводить порядок.       Через шесть часов мебель и вещи блестели, оставалось только вымыть пол. Похоже, сегодня Джей развил поистине феноменальную скорость и узнал очередную новость о своих возможностях. Пол вымыть — полчаса, а Сэм придет через три, можно придумать ещё что-нибудь вроде горячей ароматизированной ванны, или встречи с работы…       Пока молодой человек мыл пол, из-под кровати он вытащил и отправил в корзину для грязной одежды дюжину носок и пару футболок, снятых в порыве страсти и не найденных наутро, вытянул край ковра и какую-то коробку, чтобы помыть везде начисто. И забыл обо всем, когда коробка махнула краешком, открывая ему название содержимого.       Вообще-то Джей не был любопытен, не имел желания вызнавать секреты Сэма, задавать неудобные вопросы или вынюхивать то, что его не касалось. И если б не увиденная надпись на листах, содержащихся в коробке «Джеймс Бьюкенен Барнс. род. 1917», если б не то же имя, что на могиле в Ваканде, он бы спокойно домыл полы и аккуратно поставил коробку на место.       Полы он, впрочем, и вправду домыл, воду аккуратно вылил, все тряпки и ведро после уборки вернул на места, руки вымыл и сел в спальне на ковер по-турецки. Открыл коробку.       И мир замер.       Джей пересматривал бумаги с записями событий, характеристик, отзывов, ворошил множество фотографий с человеком, похожим на него, будто отражение, только с железной рукой: он смотрел на Джея из-за наведенного оружия, сидел с закрытыми глазами в криокамере со снежинками на бровях, улыбался юному Капитану Америке, не глядя в камеру… Через полтора часа Джей знал о Баки Барнсе всё, а через него в следующих страницах узнал и о себе, о проекте «Возрождение», о мотивах, Наташе и Броке, дневнике Барнса, написанном в Ваканде, освоенных профессиях и приобретенных симпатиях…       Когда Джей поднял последний лист, на часах было полвосьмого. Сэм должен был прийти через полчаса, а Джеймс был глобально не готов смотреть в глаза приятелю. Он подрагивающими руками упихал все листы в том же порядке в коробку, по возможности аккуратно задвинул её обратно под кровать и поднялся.       Он всё-таки клон. Клон Джеймса Барнса, влюбленного когда-то в Стива Роджерса, но так и не признавшегося, безумно ревновавшего друга к его семье и потому — от скуки? От безнадёжности? — давшего согласие на участие в проекте «Возрождение».       Он не мог больше выдерживать пустоты квартиры, бесконечного ожидания человека, который назвал его любимым, поэтому нацарапал короткую записку, согрел чай для Сэма и сбежал в темноту и яркие вывески улиц, в безразличные бездушные толпы чужих людей, силясь понять всё, что узнал сегодня.       Две мысли сверлили его разум. Первая — что он не может ни любить, ни быть любимым, потому что клоны не уникальны, у них нет своих чувств, своих мыслей, своей памяти… Своей жизни… Нет души.       Вторая мысль была не менее горькой и тоскливой. Они с Сэмом занимались сексом почти каждую ночь, если оба не были вымотаны. Трахаться с клоном, по мыслям Джеймса, было то же, что пользоваться вибратором или искусственной вагиной. Не живой уникальный человек, так… самотык с глазами. И вот от этой мысли становилось тошно. А тошнее всего было от того, что Уилсон знал, с кем спал. Кого к себе жить тащил. Оплачивать проживание постелью…       Джей догадывался, что половина того, что он думает сейчас, неверна, что это — просто его субъективное мнение, что Сэм может думать по-другому… Только идти спрашивать, глядя в эти тёплые глаза, не хотелось. Теплота любящих сердец должна предназначаться живому человеку, единственному в своем роде, а не клонированному другу юности Капитана Америки…       Джеймс остановился, как вкопанный, засмеялся негромко — таким странным смехом, что прохожие, налетевшие на него из-за неожиданной остановки, даже не выругались, а старательно обошли странного молодого человека, ступая как можно дальше. Головоломка сложилась полностью, показав ситуацию в единственно-верном свете. Сэм Уилсон, который со средних классов школы желал знать как можно больше о Капитане Америка, Сэм, который с гордостью чуть не в первый вечер знакомства демонстрировал ему редкие фото Стива, значки, выкупленные за несколько зарплат, рассказывающий забавные истории из жизни Кэпа и его соратников… Конечно, Сэму достался счастливый билет: сохранить у себя и какое-то время потрахать целого клона лучшего друга Капитана Америки… Лучший предмет коллекции. Ради такого можно и деньги вложить, и о любви солгать — лишь бы заполучить ценную вещичку и потом греться сознанием того, какую ценность заполучил…       Джеймс — или ему следовало называть себя Баки? — спустился по ступеням набережной и склонился над водой, но в черноте покачивающейся воды, в шевелящемся от волн свете фонарей и вывесок он не отражался. Нет, Баки ему себя не назвать: память, которая по законам всех романов должна была восстановиться от полученной информации, выдавать образы один ярче другого, мёртво молчала, оставаясь в прежнем состоянии. Зато душа, которой не было, которую заменяли нейроны, серое вещество и прочие составляющие физического тела, выла волком. Он и вправду поверил, что Сэм его любит? Поверил, что он и сам мог полюбить Сэма? Барнс при жизни был влюблен в Капитана Америку, а значит, их с Сэмом ночные ласкания — это так, желание тепла одинокой души. Сахарная ложь.       В полночь телефон Джея сначала зазвенел, потом, когда молодой человек не ответил, разразился несколькими смс-ками со смайликами: вопросы, где он шатается, намёки, что постель и ужин остывают, жалобное «курлык-курлык», которое, по уверениям Сэма, «было самым милым выражением его души»… Джей коротко напечатал «Прости, срочные дела. Ложись.» и сунул телефон в карман. Он уже не помнил, что он там врал в записке, но возвращаться и глядеть Сэму в глаза сегодня было выше его сил. Он боялся, что все эти три мысли, пожирающие его разум, просто выльются в злость и боль неожиданного и неприятного вопроса, а может, и не только вопроса. Так что до утра Джей прошатался по улицам, даже искупался разок, чтобы охладить пылающее эмоциями тело, потом дождался времени, когда Уилсон ушёл на работу, и вернулся в квартиру.       Спать он лёг на диван в гостиной, не желая больше впитывать запах Сэма. Сонно поднял веки, когда телефон снова пиликнул смс-кой. Подрагивающей рукой надавил кнопку.       «Люблю тебя и скучаю. Курлык?».       — Птичник, — тоскливо пробормотал Джей, но на смс не ответил, только отложил телефон подальше и рухнул, закопался в глухую перину сна, спасаясь там от боли и горечи.       К вечеру он поднялся, выпил воды и, не раздеваясь, рухнул обратно: здоровье у Джеймса было крепкое, болеть ничего не болело, но и здоровым он быть не мог, поэтому просто уткнулся носом в диван и закрыл глаза, игнорируя открывающуюся дверь в квартиру.       — Джей, мечта моя, ты где?       Тот не откликнулся, стискивая зубы на словосочетание «мечта моя»: так и тянуло съехидничать на тему «Коллекция «Капитан Америка», лот номер…»       — Джей?       — Извини, что не встречаю. Башка болит, сил нет. Я сегодня бесполезен.       — Бедный мой ванильный человечек, — теплая ладонь утешающе взъерошила волосы больного, и того едва не вывернуло от этого обращения. Он поднял голову, глядя на Сэма тёмными больными глазами:       — Сэм… А раз я из проекта «Возрождение» — значит, тоже клон, да?       — Нет. С чего это ты взял? — черные пальцы ласково погладили скулу Джеймса, и больной со вздохом уронил голову обратно на валик дивана:       — Я болею, вот и несу всякую чушь. Иди, поешь, устал же, небось…       Когда шаги Уилсона затихли в кухне, Джеймс отвернулся лицом к спинке дивана, снова скатываясь в сон.       Сэм ему врал. Соврал в одном, соврал и в прочем.       Самотык с глазами, успел горько подумать Джеймс, уплывая в область, где не было ни Уилсона, ни бумаг, ни Капитана Америки.