Mission impossible.

      По мере приближения к дому Джеймс всё крепче сжимал руку Сэма, выглядящего по-прежнему пораженным и усталым. Что он собирается ему сказать? Если Джеймс его обидел — может быть, не сказать, а выставить?       — Сэм?       Уилсон молчал, и молодой человек остановил его, крепко удерживая за руку и остановившись сам.       — Сэм!       — Что? — Уилсон взглянул на него усталым, невидящим взглядом, и Барнсу снова стало холодно.       — Ты хочешь, чтобы я собрал свои вещи сегодня?       Лицо Сэма почти не изменилось, только уголки губ сползли ещё ниже.       — Барнс, ради Господа Бога, заткнись, пока мы не дойдем до квартиры, а то ты убьёшь меня раньше, чем мы дойдем.       — А когда дойдём — то что?       — Посмотрим, — коротко, на выдохе ответил Уилсон, и они снова двинулись к квартире. Джеймс действительно замолчал, как и Сэм, он даже не знал, хочет ли уже ответа на вопросы. Сэм, его тёплый Сэм казался сейчас таким холодным и далёким, как никогда — неужели Барнс так сильно его обидел? Но ведь он не хотел. Он просто хотел выяснить, кто он Уилсону…       Когда они вошли в квартиру — ничего не изменилось. То есть, настрой не изменился. Уилсон разулся, повернулся к другу, оглядел его всё тем же больным, невидящим взглядом. Постоял, оглядывая так, что Барнса почти вморозило в стенку, покачал головой.       — Нет. Прости меня, Джеймс, но сегодня я ничего не в состоянии рассказывать, слишком вымотан. Если можешь — дай мне время, много времени. Если не можешь — извини.       Он развернулся, прошел в свою комнату, а через минуту там что-то загрохотало, зашуршало, зашелестело… Барнс рванулся туда же, ещё не разувшись, — и остановился на пороге, с ужасом глядя на происходящее: Уилсон сметал коллекцию в ту самую коробку, которая порушила все надежды Баки. Стопка листов из коробки была уже вынута и перевязана толстыми нитками и скотчем. В коробку летели фигурки Капитана Америки, значки, фотографии…       — Сэм… — Барнса объял ужас. Эта коллекция была так ценна для Сэма… Голос отказывался повиноваться, и он, прочистив горло, попробовал снова. — Сэм!!! Ты что?       — Не кричи, — Уилсон даже головы не поднял, принялся поднимать с пола и укладывать в коробку то, что свалилось с полки, сметенное взмахом ладоней. — Бумаги я сожгу. Если хочешь, помоги. Если не хочешь — выметайся из комнаты, сегодня я на твои вопросы ответить не смогу — не потому, что ты правильно думал, а потому что у меня нет сил отвечать тебе.       Джеймс почувствовал, как слабеют ноги — и присел рядом с Сэмом, дрожащими руками собирая рассыпавшееся добро.       — Что ж ты делаешь… Ты же так дорожил всем этим… — прошептал он, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы.       — Меньше, чем тобой. А после твоих выводов я и вовсе ненавижу эту коллекцию. Каждый раз, глядя на это всё, буду вспоминать твои слова, буду ненавидеть — и себя, и тебя, и эти фигурки, уж точно ни в чем неповинные… Собираюсь их повыбрасывать и сжечь. Есть у меня приятель с отличным камином…       — Сэм… Прости меня, — Барнс поднял глаза, попытался зацепить взгляд Сэма своим. — Я… я не хотел тебя расстраивать.       Некоторое время Джеймс видел, как Сэм оглядывает его со странным выражением, значения которого он не мог себе объяснить, потом Уилсон опустил глаза и тихо ответил:       — Я стараюсь, Джей. Честно, стараюсь.       «Но не могу», продолжил мысленно за него Барнс, и пробормотал в полном отчаянии:       — Ну, побей меня, что ли… Может, тогда простишь…       — Я тебя уже побил, — взгляд тёмных глаз на секунду стал удивленным.       — Можешь и ещё… — предложил Барнс, и увидел, как в глазах друга мелькает непонимание напополам с отвращением:       — Ты что, мазохист? Не мои методы.       Отвращение — это было слишком много для Джеймса. Он спихал собранные фигурки в коробку, пробормотал «Прости…» и вышел.       Бумаги, рассказывающие о жизни Джеймса Бьюкенена Барнса, Сэм и вправду сжёг у приятеля в камине на следующий же вечер, и в очередной свой выходной Барнс, отдраивая всю квартиру до блеска и протирая пыль, с грустью смотрел на опустевшие полки, понимая, как много разрушил он в душе Сэма.       Стена между ними крепла с каждым днем. Сэм не молчал, в отличие от Джеймса, не дулся. Он приходил с работы, всё так же рассказывал о том, что случилось за день, целовал Джеймса в щёку, мылся, готовил еду… Вот только оживления в его голосе не было, как не было тепла в поцелуях, и он ничего не предлагал Джеймсу делать вместе, как раньше — ни готовить, ни спать, ни послушать какую-нибудь музыку.       Джей пытался готовить сам к приходу любимого, но только портил еду. Он первый нырнул к Сэму в постель в первую же ночь после окончания его смены, был обнят, удостоен короткого поцелуя в висок — и всю оставшуюся ночь Сэм лежал неподвижно. Блеск его глаз Барнс видел в свете фар, иногда скользящих по окну их спальни. Джеймс включал любимую музыку Сэма и пел — и тогда взгляд Уилсона отдалялся ещё больше, темнел, будто бездна.       Джеймс прекратил делать что-то специально, чтобы угодить, и теперь мог только наблюдать, как стена между ними растет. Однажды ночью, когда от взгляда на бесстрастное лицо приятеля в свете фар и открытые глаза ему захотелось спрыгнуть с крыши, Барнс принялся ласкать и целовать тело Уилсона, надеясь этим разбудить его, как спящую красавицу — и не получил никакой реакции. Сэм не отталкивал его — и не только казался безучастным, но и был таким: у него не встал даже от минета, хотя Джеймс, видят боги, старался. Совершенно отчаявшийся, он растянулся вдоль темного тела, уложил подбородок ему на плечо и спросил тихо:       — Не хочешь поговорить?       Пальцы Сэма прошлись по волосам друга, погладили, перебрали. Он повернул голову:       — О чём?       — О нас.       Уилсон молчал около минуты, потом негромко сказал:       — Говорить всё так же сложно. Думаю, нам нужно просто отдохнуть друг от друга. Мы уже очень давно вместе. Нужно личное пространство и свободное время.       У Барнса было такое впечатление, будто ему только что дали под дых.       — Это значит, — попытался уточнить он, — что ты не хочешь меня видеть?       Сэм помолчал, повернул голову, глядя в окно.       — Прости. Не сейчас.       — Хорошо. Как только я найду квартиру, я съеду на пару недель, хочешь? — пообещал Джеймс. Прозвучало это почти жалобно, он ждал, что Сэм остановит его, поговорит, объяснит…       — Спасибо, — Сэм потрепал его по волосам и отвернулся.       Несколько минут молодой человек ещё лежал, слушая грохот сердца в ушах, потом выскользнул из постели, накрыл приятеля одеялом и ушел мыться и одеваться. Всё было кончено, но он не осуждал Сэма. Джеймс всегда приносил боль из-за искренних слов, из-за импульсивности и нежелания понимать Уилсона.       Теперь он был за это наказан.       Вещей, купленных самим Джеймсом, в квартирке было мало, даже зубную щётку покупал ему Сэм. Подумав, Барнс собрал вещи, которые были только его, или которые напоминали о нем, спихал всё, кроме куртки, в спортивную сумку, надел куртку и ботинки, оставил короткую записку «Спасибо за всё» и вышел из квартиры, прикрыв дверь очень аккуратно, чтобы не разбудить Сэма. Хорошо, что обе двери у них захлопывались, не надо было брать ключи с собой, чтобы выйти и закрыть квартиру. И неважно, что своей у него не было: зарплата ещё не была растрачена вся, так что он мог снять небольшую квартирку, не надоедая Сэму. Агентств по недвижимости было много, и любое из них могло подобрать ему быстро жилище.       В тот же день Барнс въехал в новое место обитания. Маленькая, даже крохотная квартирка была оборудована только самым необходимым, даже кровати не было, и Баки мрачно улыбнулся, глядя на холодные, халтурно окрашенные стены: местечко как раз по нему. Здесь надо будет думать, как и из чего приготовить себе поесть, как выжить и не сдохнуть от холода, а не как и почему он решил закосячить их с Сэмом отношения, хотя мечтал о них несколько лет.       На работу он вышел, как положено, и вёл себя, как обычно. Да, их с Сэмом отношения были закончены, и сердце Барнса застывало от этого, но раз уж всё кончено навсегда и бесповоротно, зачем ныть и сообщать об этом всем и каждому? Его мышцы были вполне подвластны ему, и растянуть их в улыбку он мог, что и делал, а что глаза грустные — так кому из клиентов или начальников интересны чужие глаза?       И всё же он понял спустя десять дней, что не может сдаться без борьбы. Джеймс дождался аванса, купил букет роз и поехал к Сэму, решив уточнить, сколько ему надо времени, признать, что был неправ, и помириться. Он позвонил и даже открыл рот, чтобы заговорить, но воздух из лёгких вышибло единым духом, когда дверь открыла девушка. Милая хорошенькая девушка. Когда он…       — Чем могу помочь? — она непонимающе, но с лёгкой улыбкой смотрела на парня с букетом роз, и Джеймс опомнился. Протянул ей букет.       — Служба доставки, курьер Сокол. Этот букет велели доставить вам.       — О, как мило! — её глаза засияли, она взяла розы очень бережно, и вместе с тем порывисто, крикнула за плечо, вглубь квартиры:       — Милый, спасибо за розы!       Что ответил Сэм, Барнс уже не слышал: он исчез на лестнице так быстро и бесшумно, как будто был сном.       Попытка помириться была ошибкой. Сэму действительно всегда нравились девушки, а то, что он по-другому посмотрел на лучшего друга после признания — ну, что ж, наверное, и ему захотелось посмотреть, что из этого выйдет. В конце концов, он честно выполнил долг друга, спас Баки от «Молота», буквально вытащил из пасти дракона — а Барнс его опять оттолкнул.       Пройдясь по городу и держась как можно дальше от всех мест, где они были с Сэмом, Баки — надо же, старое прозвище вернулось в мысли так легко, будто и не исчезало в Ваканде, в чужой могиле — купил себе пакетик соломки, уселся на бортик фонтана и принялся раздумывать. Нет, не над тем, что он увидел в квартире Сэма: там думать было не над чем, Уилсон был потерян для него, и даже если они когда-то встретятся снова, вряд ли станут больше, чем друзьями. Нет, Барнс думал о том, что он вообще-то и вправду клон. И тогда все вопросы о наличии собственной души и наличии собственной любви вообще отметались. Серьезно, клоны таких вопросов не задают. Обычно, если люди создают клона, значит, хотят, чтобы этот клон делал то же, что и его матрица, — это словцо он выудил в одной книжке о клонах и спецах. А что делал Джеймс Барнс?       Нет, убивать Баки не собирался: вот просто не хотел. Но раз уж он клон и имеет способности к боевым навыкам, — а ещё знает несколько языков, но это не понадобится, — так вот, раз уж он, благодаря своей матрице, знает разные боевые искусства, почему бы ему не стать, наконец, охранником или бойцом?       Джеймс встал с насиженного места на фонтанчике, когда уже смеркалось, и двинулся к дому. Решено. Завтра он купит газету и подумает о повторной смене работы на то, что ему предназначено. А ещё бросит думать о том, чего вообще достоин клон воспитанного Гидрой наёмника.