Mission impossible.

      Джеймс ещё никогда не был таким чистым: Сэм намыливал его, смывал пену, целовал, продолжая ласкать и намыливать везде, снова смывал… Но он даже не успел сказать, что уже чист почти до дыр: ополоснув его в очередной раз, Сэм принялся снова целовать его, целовать каждую клеточку тела, шепча о том, как он любим, как желанен, и молодой человек почти задохнулся, отзываясь на каждое прикосновение — сперва дрожью, потом — тихими стонами, потом стоны стали всё громче и громче, и Баки не отводил глаз от любимого — от чёрной блестящей кожи, на которую падали капли воды, дрожа и скатываясь вниз, на гибкое ловкое тело, принадлежащее его ровеснику по физическим параметрам, но тому, кто, казалось, духовно был неизмеримо старше, тому, кто любил его, принимал любым, холил и лелеял, от теплых темных глаз, которые смотрели на него с любовью вне зависимости от того, проводил ли Сэм языком по чувствительному от присутствия любимого члену Джея, целовал ли его кожу, касался ли пальцами внутренней стороны бёдер — или не делал ничего, просто глядя жарким жадным взглядом и говоря о любви. Или не говоря.       — Сэм… Пожалуйста… Я… — он знал, о чем просит, но сказать это уже не было ни сил, ни времени: первый за вечер сокрушительный оргазм смёл его, на секунды оставив лишь горстку пепла, и когда Джеймс громко и протяжно застонал, откидывая голову, он знал, что Сэм поднимает сияющее лицо и открыто облизывается. Затем Барнс стёк вниз по стене ванной и, кажется, отрубился, потому что, когда он открыл глаза, Сэм сидел радом на корточках и всматривался в него, легко и ласково касаясь расслабленного тела.       — Ты как? — мягко и тепло уточнил Уилсон, и Джеймс протянул руку, чтобы провести по блестящей от воды черной коже, чтобы убедиться, что он всё ещё жив, и Сэм настоящий… Любовник позволил ему это, но едва белые на фоне его тела пальцы скользнули ниже, к однозначно возбужденному немаленькому члену, остановил Баки, ухватив за запястье.       — Вижу, уже очнулся, — Сэм с улыбкой потянул его на себя, прихватил поднявшегося друга за талию, выключил воду и принялся вытирать Барнса. — Отлично, ванилька, сейчас будем перемещаться в комнату: я собираюсь продолжить этот праздник.       — Тогда поцелуй меня, — попросил Джей, прильнув к любимому — ноги ещё немного подгибались, но ему радостно было слышать, что Сэм собирается продолжить. Однако кое-что беспокоило его…       Молодой человек снова не успел высказать свои сомнения: Уилсон, выполняя его желание, сперва нежно коснулся его губ своими, затем прижал любимого к себе, и поцелуй, сперва нежный, стал жадным, требовательным, обжигающе-горячим, и Джей задохнулся, плавясь в этом поцелуе.       И совершенно не успел уловить, когда его прекратили не только вытирать, но и целовать, подхватили и забросили на плечо.       — Моя добыча! — провещал страшно Сэм. Похлопал любовника по бледной заднице, поцеловал половинку и прибавил, улыбаясь:       — Только моя!       — Собственник!       — Ещё какой.       А потом его унесли в спальню, разложили на постели, и… Джей узнал множество новых способов ласкать, доводить до безумия… но мало что запомнил: осознанное мешалось с возбуждением, изумлением, безумным наслаждением, а потом всё сметало диким оргазмом.       — Так нечестно, — просипел он, едва отдышавшись после третьего. — Ты не даёшь мне себя коснуться.       — Разумеется, — Сэм чуть улыбался, лёжа возле него и проходясь пальцами по светлому, кажущемуся одновременно таким сильным и таким хрупким телу. — Это пытка. Буду тебя пытать до тех пор, пока ты не поймешь, что ты желанен мне. Ты, каким бы ты ни был.       Джей хмыкнул, снова тянясь к Сэму и снова оказываясь в захвате сильных пальцев.       — А если б я был тумбочкой?       — То был бы я фетишистом, — рассмеялся Уилсон. — И вечно ходил бы в занозах… Продолжим?       — Конечно, — Барнс улыбнулся, глаза его блеснули. — Считай, ты меня убедил… — он потянулся поцеловать возлюбленного, и во время поцелуя выдернул руки, провел обманный маневр, собираясь тоже как минимум приласкать любимого. Уилсон попытался сопротивляться, и неспешный поцелуй перешел в шутливую, а потом и вполне серьезную борьбу за лидерство.       — Дай мне поверить, что у меня есть своя воля и свои права, — умоляюще прошептал молодой человек, крепко держа любимого за руки и целуя его между словами. — Доверься мне, чтобы я больше не мог поверить, что тебе противно касаться искусственно зачатого тела. Откройся мне. Направляй меня. Доверяй мне. Пожалуйста, — последние слова он уже шептал с печалью в шею Сэма горьким и отчаянным голосом. Сложно поверить, что ты — не вибратор с глазами, если ты сам кажешься себе манекеном…       — Тсс, тише, — Джей почувствовал, как руки возлюбленного выскользнули из его ослабленной отчаянием хватки, погладили по спине, взъерошили волосы. — Я люблю тебя, и дам всё, что тебе нужно, чтобы ты поверил в это. Наши души связаны, твоё тело желанно мне, и я хочу, чтоб ты делал сейчас всё, что захочешь.       Баки поднял голову и увидел, как Сэм, открыто и мягко улыбаясь, показывает открытые ладони и ложится на спину, открываясь, практически выставляясь для него. На секунду Джей почувствовал, как его затапливает стыд, потом это чувство отхлынуло, и желание смешалось с любовью и нежностью, и он потянулся к любимому, смиряя себя, старательно не торопясь, изучая такую притягательное всегда тело возлюбленного, вчувствовываясь в каждый отклик, желая знать, как подарить Сэму любовь, поддержку и удовольствие.       Прошло, наверное, не меньше пяти часов, когда силы отхлынули от них, словно прилив, оставив тепло, ленивую негу и ощущение мягкого блаженства — казалось, оба летят на мягком тёплом облаке вдвоём, обнимаясь.       — Ты как? — голос Джеймса странно плыл в комнате, наполненной теплом и запахом секса. Он двинул рукой, поглаживая плечо любовника. — Хочешь ещё разок?       — Спасибо, я сыт… — речь Уилсона тоже казалась замедленной, плывущей. — Даже до одеяла не дотянусь…       — Я дотянусь, — Джей зевнул, сел, нащупал одеяло и потянул на себя, ложась, а потом принялся укутывать их обоих в этот теплый кокон. — Вот так, — он обнял любимого, прижал к себе. — Я тебя согрею, шоколадка.       Сэм улыбнулся, вздохнул, притираясь к нему поближе.       — Только не вздумай засыпать, потому что я сейчас начну рассказывать то, что хотел.       — Не засну, обещаю, — серьезно отозвался Барнс. Грудь его медленно заполняло лёгкое, как наркотический дым, волнение и возбуждение, потому что он не знал, что было в рассказе Сэма — и боялся, и предвкушал его.       Тёплые пальцы дотянулись до его собственных, крепко сжались.       — Вот так — чтобы ты был рядом. Ты знаешь, и до твоего признания мне снился тот странный сон, но я забывал о нём: наше подсознание сплетено весьма хитро. И когда ты признался, он не сделался менее смутным, просто я запомнил его. Запомнил и оставил в памяти. И разгадал только потом, когда Роуди — тот, которого клонировали и назвали этим именем первого Роуди, — показал мне, познакомил меня с делом первых Мстителей, показал мне все материалы. На них я увидел Сокола и многих других, и понял, что я видел.       — Ты ведь говорил, что не клон, — Джеймс чуть сжал его пальцы. На самом деле, наверное, ему было всё равно, клон ли Сэм, но хотелось, чтоб тот говорил правду.       — Да. Я не клон. Странная история вышла, такая, что я и сам в неё не очень верю, — Уилсон крепче прижал его к себе второй рукой. — Поэтому сперва я тебе расскажу о Сэмюеле Томасе Уилсоне под кодовым именем Сокол. Однажды он познакомился с Капитаном Америкой и пошел за ним, потому что тот был национальным героем и просто достойным человеком, заслуживающим уважения. И когда Стив Роджерс увидел, что его друг Баки жив, он принялся искать Джеймса Бьюкенена Барнса, а Сокол вызвался ему помочь…       Джеймс слушал эту историю, словно страшную сказку: было жутко, захватывало дух, в груди тянуло.       — Он просмотрел множество и множество материалов с Баки, чтобы найти зацепку, где его искать, чтобы знать, как он себя поведет, тщась проникнуть в мысли этого человека, стать ближе к нему. Он видел, как над Баки издевались, как его ломали. А потом они встретили самого Баки, и Сэм увидел его вживую — его, Джеймса Барнса, Баки, а не Зимнего Солдата, который едва не убил Сокола. Сэм увидел и надломленность Баки, и гордость, и силу. И любовь к Стиву. Сокол молчал о том, что успел полюбить Баки сам именно потому, что увидел чувства самого Джеймса. Время от времени Сокол помогал Капитану Америке, когда тот просил проведать Баки и предоставить отчет, как он там, в Ваканде. Потом было ещё много-много сражений, спасений… — Уилсон помолчал, раздумывая. — Не помню, кто ушёл первым — Баки или Сокол. Но ты знаешь, что иногда человек, который очень сильно хочет чего-то за миг до смерти, получает это? Так появляются призраки, обитающие в домах или предупреждающие об опасности, так появляются легенды о вернувшихся с того света людях или о перерождениях.       — И чего пожелал ты? — тихо спросил Джеймс, закрывая глаза. Послеоргазменная нега спала, сказка оказалась… странной.       — Ты уже понял, к чему речь, — кивнул Сэм. — Но я не Сокол, действительно, не Сокол: у него была своя жизнь, свои радости и печали… У меня свой жизненный опыт, хотя что-то от него, как реинкарнация, я, наверное, перенял.       Джеймс сглотнул и крепче сжал руку любимого.       — Сокол желал слишком много и слишком мало: увидеть свободную от оков Гидры душу Джеймса Бьюкенена Барнса.       — И это желание…       — И это желание сбылось. Родился ты. Родился я. Понимаешь теперь, почему я не считаю тебя «моргающим фаллоимитатором»? — Сэм повернулся, положил руку на бледную кожу груди друга, посмотрел в глаза. — Душа, Джей. Твоя душа, свободная от надлома — она здесь. А моя душа последовала за твоей. Мы — не Баки и Сокол, у нас другой опыт, другая память, другие чувства…       — Кого ты любишь на самом деле? — тихо спросил Барнс, замирая, но не выпуская руки Сэма. — Если Баки — значит, ты Сокол? Если ты не Сокол… — он понял, что мозги запутались, пытаясь это осознать.       Сэм усмехнулся, сжимая его пальцы.       — Дурень ты, Джей. Я тебя люблю. Да, похоже, что в этот мир я пришел за тобой, хотя мне самому трудно поверить в такое. Но когда ты мне признался… — он покачал головой, снова усмехнулся. — Джей, ты даже не представляешь, какую бурю в голове нормального гетеросексуального черного парня может поднять признание влюбленного в него друга. Это было очень, очень, очень трудно — понять тебя, принять, а самое главное — понять, что технически для меня это возможно, но нормы общества, привитые с детства, делают это невозможным… Черт, да я чуть не сломался там! — он прыснул нарочито громко, потыкал Барнса под рёбра. — Джейми? Не спи. И не вздумай от меня опять удрать, слышишь, Джей?       Второго тыкания Баки не выдержал, всхрюкнул от смеха, дернувшись, потом длинно, глубоко вздохнул, прижимаясь к любимому.       — Про бурю в голове я уже представляю, если у тебя там творилось то же, что у меня сейчас, — проворчал он. — Чёрт, Сэмми, ну, ты… Даже не знаю, что сказать… Значит, так: я подумаю об этом завтра, а сейчас — давай уже спать? А то светает… — он длинно и демонстративно зевнул. За окном и впрямь поднимался рассвет, и слышалось щебетание птиц. — Или хочешь ещё разочек?       — Нет, я не настолько неутомим, — Сэм с явным облегчением улыбнулся, поцеловал любимого в висок. — Сладких снов.       — Люблю тебя, — пробормотал Джеймс, проваливаясь в сон, но не разжимая объятий.