Возлюбленный враг

Он не желал ей зла,

Он не хотел запасть ей в душу

И тем лишить ее сна.

© Високосный год. Лучшая песня о любви.

То, что творилось с ней полчаса назад, Ева не решилась бы вспоминать ни под какой пыткой. Только глубокой ночью девушка вернулась в спальню после допроса. «С пристрастием, да, именно так!» — бил по вискам внутренний голос. Не раздеваясь, она повалилась на кровать, словно пьяная, и уставилась в потолок. Бедняжка так бы и уснула, если бы не тихий голосок, доносящийся из недр спальни:       — Я приготовила тебе чай, — прошептала Джулия в полумраке. — Как все прошло? Ты так долго там пробыла, и я начала думать, что они всерьез тебя подозревают в убийстве.       — Подозревают, — пробормотала девушка, нехотя поднимаясь. Она сжала ручку чашки плохо слушавшимися пальцами, сделала глоток, закашлялась, отпила еще и перевела дыхание. Джулия сразу заметила следы истерики, которую Ева ничуть не скрывала. Эту нервную дрожь, красные пятна под глазами, будто она недавно плакала навзрыд, красный как при простуде нос и взгляд измученного, почти убитого человека. Она походила на тщедушного котенка, затравленного злыми собаками. Да, такой подруга видела ее впервые. Обычно сильная, острая на язык, умеющая давать отпор любым недоброжелателям, Ева за один день превратилась в серое подобие собственной тени. И кто сотворил с ней такое?..       — Не переживай так. Не ты же убила бедного мистера Крауча, — Джул попыталась успокоить подругу. — Правосудие обязательно восторжествует!       — О каком правосудии ты говоришь? Да они меня стразу бы заперли в Азкабане без суда и следствия, если бы ни Каркаров с Рерихом! Особенно мне понравилась речь Грюма о том, что я, видите ли, засланная куртизанка, которая блестяще выполняет задание по соблазнению Чемпиона Хогвартса, которое дал директор Дурмстранга! — простонала Ева и едва не уронила чашку с недопитым глотком чая.       — Быть такого не может! — Вскрикнула подруга. — Да как они посмели! И как Дамблдор только терпит такое? Кстати, что он на это ответил?       — Он тактично промолчал, словно бы это его совсем не касается. Этого и следовало ожидать: когда бедный мальчишка из Гриффиндора был избран Чемпионом, реакция директора всех, мягко говоря, удивила. Джулия присела рядом с Евой и, погладив ее по голове, подвела неутешительный итог:       — Значит, нам самим придется провести расследование и найти истину.       — Я и так ее давно нашла, и что толку! Я знаю, кто его убил! Но мне не поверят! Этот Пожиратель Смерти считался погибшим много лет назад. Но я-то знаю: он жив! Поток рыданий, вздохов и стонов все никак не прекращался, и Джулия уже собиралась капитулировать на собственную кровать и зажать уши подушкой, как вдруг Ева решительно вскочила на ноги и известила подругу о том, что скоро вернется. Желая заручиться поддержкой человека, которому она безоговорочно доверяла, девушка вновь направилась в каюту Рериха. Если он ей не поверит, то надеяться придется на чудо. Иного выхода не наблюдалось. Путь Еве дался намного легче обычного, и волшебница посчитала это добрым знаком. Девушка постучала в дверь и, не услышав ответа, отворила ее. И вся речь, которую она так скрупулезно составляла по дороге, исчезла из памяти. Возможно, ей и не нужно было от профессора ничего, кроме ободряющих слов и нежных поглаживаний по голове. Она даже слезинки не проронила бы на его идеально-белую рубашку, честно! Но рассчитывать на такое отношение со стороны Рериха было бы так же глупо, как позволить себе ожидать от Грюма извинений. Поэтому Ева тихо переступила порог и молча уставилась на носки туфлей. Девушку профессор заметил не сразу: в столь поздний час он приводил в порядок какие-то важные документы, поскольку ночью думалось лучше.       — Я предполагал, что Вы уже давно рухнули от усталости на свою кровать и видите седьмой сон, — наконец, произнес он.       — Я хотела поговорить… — прохрипела Ева и тяжело опустилась в указанное взглядом профессора кресло.       — И дело такое срочное, что не может подождать до утра? — на лице Рериха появилась саркастическая улыбка, от вида которой ученица едва не расплакалась вновь. — Я слушаю Вас, говорите, — добавил он почти сразу же более мягко, по-отечески. Он, вероятно, понял ее состояние.       — Я не убивала мистера Крауча… — сказала девушка, когда к ней вернулся дар речи. И эти слова показались ей до горького смеха бредовыми. Но надо же было с чего-то начать.       — Это и дураку понятно, — беспристрастно отозвался профессор.       — Но тогда почему профессор Грюм… — Ева осеклась, а может быть, внезапный смех мужчины перебил ее раньше.       — Ооо… пережитый стресс сыграл с Вами поистине злую шутку, если мнение человека с глубокой паранойей стало для Вас что-то значить. Его слова подбодрили девушку. Она даже выдавила из себя некое подобие смеха. А еще она окончательно убедилась, что Рериху можно доверить все, что терзало ее беспокойную душу. Только бы подобрать слова так, чтобы не почувствовать себя вновь маленькой девочкой, рыдающей на коленях первого явившегося по вызову тети мракоборца. И следующий вопрос профессора стал для Евы своеобразным толчком, пружиной, которая подбросила в нужном направлении:       — Но Вы же пришли сюда не для того, чтобы оправдываться, верно?       — Да, — девушка вскочила с кресла, словно слова мужчины и впрямь были пружиной, и принялась мерить шагами комнату. — Я хотела сказать, что я думаю… нет, я уверена, что знаю, кто убил мистера Крауча. Только… у меня нет доказательств, но я обязательно их найду, уж поверьте мне!       — И кто же эта таинственная личность, которую вы ненавидите всей душой? — снова пронзительный взгляд Рериха убедил Еву в том, что он как никто другой понимает ее.       — Барти Крауч. Младший! — без запинки произнесла девушка, и кресло Александра резко отодвинулось с противным скрипом. Если до этого он больше был занят бумагами, нежели разговором, то сейчас все его внимание было приковано к замершей в полуметре Еве.       — Не думал, что паранойя заразна, — констатировал он, спустя минуту. — Придется носить марлевую повязку, находясь рядом с Грозным Глазом…       — Вы мне не верите? Но я точно знаю! Я могу поклясться, что видела его в Лондоне этим летом!       — Этим летом Лондон затопили дожди. А в такую погоду все прохожие на одно лицо. Или он поздоровался с Вами и представился, чтобы его уж точно ни с кем не спутали?       — Н-нет… но…       — Послушайте, Ева, я сам разговаривал с тем, кто закапывал Крауча на кладбище в Азкабане. И он, как и Вы, может поклясться, что хоронил именно Бартемиуса Крауча-младшего, потому что был лично знаком с покойником. Он мертв уже много лет, Ева.       — Но Вы мне верите, правда же? — в голосе девушки сочилась такая надежда, что могла бы растрогать даже камень.       — Я думаю, что это вполне возможно, но у Вас нет доказательств, и вряд ли Вам поверит кто-то еще, уж простите за откровенность, — профессор устало откинулся на спинку кресла и потер переносицу. — Нужны доказательства, иначе эту историю о воскресшем призраке поднимут на смех.       — Я их найду, не сомневайтесь в этом! Ему мало гибели моей матери. Он хочет выставить меня виновной в убийстве. Вероятно, хочет, чтобы я влезла в его шкуру. Только я никак не причастна к этому преступлению, а он виновен! Понимаете, виновен! В комнате повисла неловкая пауза, когда в дверь постучали. Ева вздрогнула и залилась румянцем, будто нежданный гость только что поймал ее на каком-то непристойном деле. Профессор Рерих, казалось, услышал этот стук только через пару минут.       — Войдите, — произнес он настолько тихо, что девушке показалось, что его вряд ли услышали на той стороне.

***

У Барти была иная версия недавних событий. Он не хотел подставлять Леон. Это вышло совершенно случайно и, с одной стороны, безусловно, его радовало, потому как все подозрения ложатся на нее, и он может проводить допросы и упиваться своей властью, сколько пожелает… но с другой стороны, девчонка и так уже настрадалась вдоволь. Сейчас с каждым шагом в направлении кабинета Рериха, он чувствовал сожаление и некое подобие вины. Мужчина гнал от себя эти мысли как недостойные сантименты. Но именно они заставили его подняться и пойти к Александру. Путь дался ему настолько трудно, что он не рискнул бы его повторить. Он путал двери, натыкался на коморки или на такие комнаты, предназначение которых не поддавалось пониманию. Коридор будто бы не имел конца, обрывался тупиком или неожиданной лестницей. Крауч чертыхался и не отказывался продолжать идти к цели только потому, что вернуться обратно без провожатого вряд ли возможно. Но вот, наконец, он добрался до кабинета Рериха (или до комнаты, которую считал его кабинетом… уже третьей!), постучал в дверь и — о, чудо! — услышал те самые заветные слова, произнесенные тем самым голосом человека, которого он так ненавидел, но которого так желал увидеть именно в эту минуту.       — Рерих, дементор Вас побери! — воскликнул Барти, задыхаясь от возмущения. — Пока Вас найдешь — забудешь напрочь, что хотел сказать… Его взгляд быстро пробежался от стола Александра до места, где замерла Ева, пытавшаяся в этот момент выдать себя за предмет интерьера, и слова полились рекой раньше, чем мужчина успел их удержать:       — Леон! — крючковатый палец Грюма указал на девушку, и та медленно сползла в кресло, оказавшееся рядом как нельзя кстати. — Ради Вас я и терплю все муки скитания по этому мерзкому Летучему Голландцу! Вы моя головная боль! Вы… Вы… а что Вы здесь, собственно забыли в такой час? Ева открыла рот, но тут же его закрыла, потому что вместо внятного ответа у нее получился только полный глубочайшего страдания звук: «Ооох…». Ситуацию взял под свой контроль профессор Рерих, который в тот момент сохранил необычайное спокойствие:       — Ева как раз пришла поговорить о ваших талантах сыщика. Ну что ж, раз вы друг без друга ни секунды не можете, пусть мисс Леон проводит уставшего преподавателя до выхода с корабля и, если посчитает нужным, расскажет ему то, что поведала мне, — Александр придвинулся к письменному столу вплотную и схватил перо. — А я, с вашего позволения, продолжу работать. Под требовательным взглядом профессора духологии Ева обреченно поднялась и вышла из кабинета. Барти последовал за ней настолько быстро, насколько позволяла деревянная нога Грюма.       — Леон, послушайте, я был не прав… — начал мужчина уже в коридоре и почувствовал, что слова даются ему слишком легко. Намного легче, чем путь к Рериху. — Если могу искупить свою вину, то просите, что хотите в любое время дня и ночи. Вот моя визитка. Серая и дряблая рука Грюма, которой управлял Барти, замерла на полпути. В глазах девушки он увидел что-то нехорошее…       — Вы меня ненавидите или симпатизируете мне? — голос ее сделался тихим и пробирал до костей посильнее любого ветра. — Определитесь, в конце-то концов! Мне так надоело, что Вы чересчур резко меняете отношение. Порой даже кажется, что в Вас сидят две противоположные личности, которые то и дело сражаются за право господства. Определитесь, профессор…       — Леон… — Барти не хотел, чтобы она почувствовала его растерянность, но что-то снова пошло не по плану, — все-таки возьмите визитку. Чует мое сердце, она Вам еще пригодится.       — Ева, — проговорила девушка, принимая неказистую картонку из грубых рук Грюма. Ее пальцы замерли на его руке чуть дольше, чем ей бы хотелось. И взгляд замер на лице Грозного Глаза, не таком жутком и противном, как ей казалось совсем недавно. Она бы и не призналась, что в этом лице только что нашла некую прелесть…       — Что?..       — Меня зовут Ева. Прошу, зовите меня так. Слишком уж много несчастий стала приносить эта фамилия. Девушка отвернулась от Барти раньше, чем он успел заметить, какое выражение осталось на ее лице, и поплыла по коридору, словно призрак в неясном свете факелов. Мужчине не оставалось ничего другого, кроме как последовать за ней. Перспектива остаться на всю ночь в этом мрачном месте его совсем не радовала.

***

Когда беззаботный сон прервал назойливый треск старого телефона, он не сразу сообразил, что к чему.       — Как же я ее ненавижу! Ненавижу! — раздался в трубке крикливый девчачий голосок, сопровождавшийся резкими всхлипами.       — Если Вы о той наглой даме, что названивает в предрассветный час и кричит, как ненормальная, то я полностью разделяю Ваше негодование, — еле шевеля языком, пробормотал ей в ответ Барти.       — Извините, — девчонка сразу прекратила истерику, а мужчина на том конце провода после следующих ее слов начал смутно догадываться, что позвонила она не просто так, — возможно, я ошиблась номером. Это квартира Аластора Грюма?       — Ну разумеется! — ответил Барти, когда к нему вернулся дар речи. — Я всего лишь наложил на телефон заклинание, изменяющее голос, чтобы лишний раз не иметь дело с ненормальными вроде Вас, Леон!       — Ева… — голосок из трубки пропищал так жалобно, что у Крауча аж сжалось сердце.       — Да хоть Миссис Норрис… — пробурчал мужчина себе под нос. — И что же Вы хотели, о воплощение мук Ада? Если Ад, конечно, существует, во что я начал верить после недолгого общения с Вами. «Зря я это сказал, — подсказал ему внутренний голос, — и вообще зря не обставил все так, будто она ошиблась номером. Сейчас бы продолжил мирно дремать, а Леон пусть сама разбирается с проблемой, которую ненавидит… Все-таки я стал слишком добросердечен в последнее время. Старею, наверное! А, с другой стороны, хорошо, что она позвонила именно мне, а не Рериху. Значит, доверяет…». Он не успел как следует это обдумать, а девушка уже начала вещать о своей трагедии:       — Если бы Вы только знали, как мне плохо… и так не хватает…       — Дружеской поддержки? Поэтому Вы звоните старому маразматичному дядьке с параноидальным психозом, отрываете его от сна, в котором он уничтожает всех врагов Министерства, и надеетесь на то, что он решит Ваши проблемы, как добрая феечка?       — Поверьте мне, если бы у меня был выбор, я не позвонила бы Вам. Но карточка с Вашим номером — единственное, что оказалось у меня в кармане.       — Какое замечательное совпадение! Мне начинает казаться, что в прошлой жизни я очень сильно провинился, и божество, отвечающее за наказания, послало Вас по мою душу. Вас и Рериха, будь он неладен!       — Это не научно.       — Зато логично! Но не будем продолжать дискуссии на философские темы. Расскажите лучше, где вы находитесь.       — Я не знаю, — был ответ после долгого замешательства, и Барти едва не выпустил трубку из рук.       — Я же не прошу точные координаты. Оглядитесь вокруг и скажите, что видите.       — Биг Бен, — сказала девушка через минуту.       — Отлично! Это означает, что Вы в Лондоне. Круг поисков сужается. А каких размеров Биг Бен.       — Я не знаю. Не видно из-за дождя. Только слышно, как бьют куранты, — после этих слов воодушевление мужчины резко улетучилось.       — Великолепно! Это может быть вообще не Биг Бен, а куранты московского Кремля, например! Или плод Вашего воображения. Что Вы еще видите?       — Красный автобус остановился совсем рядом. Я звоню из телефонной будки рядом с какой-то остановкой.       — Хорошо. С какой?       — Не могу разобрать название. Кажется, Кадили-стрит.       — Пикадилли-стрит?       — Да, именно так.       — Повесьте трубку и ждите меня. Буду через пару минут. Монотонные гудки оповестили Еву о том, что вызов был прерван. Девушка покинула будку и встала под крышу остановки, наблюдая, как капли дождя то увеличивают скорость падения, то медленно стекают, будто вылетая из засоренной трубы. Те несколько минут, в которые она осталась совсем одна, показались ей вечностью. Но вдруг помимо шелеста воды по крыше и мостовой она услышала тихое постукивание деревянной ноги Грюма.       — Знаете стишок про зайку, которого бросила хозяйка? — спросил мужчина вместо приветствия.       — Это Вы к чему?       — Вы мне его сейчас очень напоминаете, — криво усмехнулся Грюм и уставился куда-то вдаль, туда, где в потоках дождя неясно забрезжил свет фар. — А вот и наш транспорт, — указал он на вяло подъехавший к остановке автобус.       — То есть, мы не будет транс… — решила возразить Ева, но мужчина резво, для своих комплекции и возраста, поднялся по ступенькам и подал ей руку. Ева опустилась на место у окна и прижалась щекой к холодному стеклу. Мокрые слезы дождя все еще стекали с ее волос, заливались за шиворот, порождая тем самым стайки мурашек. Грюм присел на соседнее место и больше не подавал признаков своего присутствия. Автобус тронулся и слишком медленно для транспорта подобного рода заскользил по мокрым улицам Лондона. Мимо протекали огни витрин, уличных фонарей, жилых домов, общественных зданий. В этот час небо только начинало светлеть, и лучи восходящего солнца еще не перебивали красоту ночного города. Автобус медленно шел по улицам, и Еве было так тихо и спокойно, что хотелось вечно ехать, вечно прижиматься щекой к уже потеплевшему стеклу. А еще неодолимо захотелось держать кого-то за руку, делиться с другим своим счастьем, своим спокойствием. Хотелось положить голову кому-то на плечо, прижаться к широкой груди, окончательно согреться.       — Мы уже приехали, — сообщил Грюм и вывел Еву из оцепенения. Он провел ее в аккуратную квартирку, где каждая вещь имела свое место, в отличие от беспорядка, который творился в кабинете профессора Защиты от Темных искусств.       — Неожиданная планировка, — улыбнулась девушка, когда переступила порог.       — Рад, что угодил Вам, мадемуазель, — только и сумел сказать Барти. Он и сам удивлялся, насколько опрятно жилище Грюма. Сам младший Крауч педантичностью не отличался и считал себя творческой личностью, которой чужд любой порядок. Особенно в документации, которую так любил его ныне покойный папенька. Сейчас, лицезрея квартиру старого мракоборца, Барти вдруг вспомнил кабинет отца и поблагодарил судьбу за то, что та отправила его к Лорду. Иначе его бы ожидало заключение в выглаженную мантию в каком-нибудь мрачном месте, полном различной документации. С узким окошком, едва пропускающим свет… Бррр! Барти даже поежился, едва только представил весь этот кошмар.       — Присаживайтесь, Ле… Ева, — опомнился хозяин, — а я поищу что-то, что сможет Вас согреть. Перед тем, как выйти из гостиной, мужчина заметил, что девушка уселась на диван, по-турецки сложив ноги с носками в сердечках на концах. Нелепее рисунка вряд ли удалось бы найти. И почему-то именно он вспоминался ему еще несколько дней после ее ухода. Ева порылась в карманах в тщетных поисках волшебной палочки, которая должна была облегчить жизнь своей хозяйки. Не найдя ее, девушка подумала, что хорошо бы Грюм догадался принести кроме таинственного согревающего еще и полотенце. С этими мрачными мыслями она огляделась по сторонам. Ничего необычного. Старый, но надежный диван, рядом кресла из того же набора. Камин тихонько потрескивает угольками. На стене — незамысловатый пейзаж. Пара книжных шкафов. Журнальный столик на колесиках, под ним — полинялый, но довольно милый ковер. Вот и все убранство, нехитрое, но вполне уютное. Вскоре появился Грюм с полотенцем на плече, пушистым халатом в руках и двумя левитирующими кружками, наполненными душистым чаем. Ева так обрадовалась появлению полотенца, что обо всем забыла. Даже о том, что находится в жилище человека, которому не очень-то симпатизировала. А когда высушила волосы и переоделась в сухой халат — по-настоящему почувствовала себя как дома. Вытянув ноги перед камином и попивая чай, хозяин и гостья наслаждались домашним уютом, пока Грюм, наконец, не спросил:       — А что, собственно, заставило Вас стоять под дождем и звонить мне?       — Тетушка, — мрачно ответила Ева. — Она стала совсем невыносима. Как только я вернулась из Хогвартса, налетела на меня, словно гарпия, и начала брюзжать, мол, кто разрешил покидать Дурмстранг, и прочему это Рерих в праве делать, что ему вздумается. Мы поругались. И я ушла из… от нее. И не горю желанием туда возвращаться. Это не мой дом и никогда им не был.       — И где же Вы будете жить? — спросил мужчина, но тут же спохватился. — Только не у меня!       — Только не у Вас! — почти зеркально повторила девушка. — Завтра свяжусь с Джул. Она на время каникул поселилась в пригороде и, скорее всего, пустит меня пожить у себя. А дальше… как получится. Еще долго Барти и Ева молчали. Они печально смотрели на огонь и думали примерно об одном. О том, как ужасно, когда у тебя нет места, которое ты мог бы назвать домом. Куда ты хотел бы возвращаться. Где тебя всегда ждут. Где о тебе думают и к твоему приходу заваривают чай и ставят на стол тарелку с печеньем, таким воздушным, словно ешь облако. Где можешь отдохнуть. Просто быть собой. Ни у кого из них не было этого настоящего дома.       — А мы могли бы быть друзьями… — проговорила Ева, вставая, чтобы поставить чашку на стол. И тяжко вздохнула, потому что решила, что сказала глупость.       — Да, плести друг другу обереги, носить одинаковые мантии, обниматься и целовать друг друга в щечку при каждой встрече. Всегда об этом мечтал.       — Я серьезно!       — Так и я не шучу. Может, стоит начать прямо сейчас?       — Отличная идея. С чего же начнем?       — Обнимите меня. Сто лет никого не обнимал! Ева обхватила руками широкую спину Грюма, уткнулась носом ему в грудь. Мужчина провел слишком грубой, как ему показалось, ладонью по волосам девушки и аккуратно прижал к себе ее плечи. Они стояли так с минуту, и их сердца бились, как одно целое. Барти жалел только об одном: что в ее памяти он останется дряблым стариком. И почему нельзя все изменить? Переиначить? Почему нельзя сделать так, чтобы она смотрела на него настоящего и не хотела при этом отправить на Поцелуй дементора? Чтобы она и дальше обнимала его, как сейчас, почти что с любовью… слишком рано он сделал свой неправильный выбор. Или слишком поздно.       — А знаете, мне здесь нравится, — сказала Ева куда-то в грудь Грюма.       — И мне внезапно здесь тоже начало нравиться, — услышала она его ухмылку откуда-то сверху.       — Можно я останусь еще на денек?       — Да оставайся хоть навсегда! Только спать будешь на диване…       — Велика проблема! — засмеялась Ева, и Барти показалось, что этот смех зародился где-то внутри него самого. Она ушла через три дня, потому что «порядочные леди не должны жить у одиноких мужчин так долго, если они, конечно, не их жены или сиделки». Ему стало настолько грустно и тоскливо, что он только и мог думать, вспоминать одно единственное объятие, перевернувшее всю его жизнь. И этот ее смех, чем-то напоминающий его собственный в далеком-далеком прошлом.