1. First Beat
14 июля 2018 г., 20:03
Иногда достаточно просто обнять… Это не сложно, но этим можно спасти человека.
У этой темной летней ночи была вязкая тишина. Настолько, что принцесса Бён Суа не слышала даже пения птиц, словно все, даже падающие звезды, затаились в ожидании бури, которая не должна оставить после себя ничего. Женщина обхватила руками голые из-за открытого легкого платья плечи и слегка сжала ладони, впиваясь ногтями в светлые участки оголенной кожи и оставляя там следы-полумесяцы. На небосводе не было звезд, практически ничего, только желтоватое око луны смотрело прямо принцессе в глаза, не страшась ее величия. Она вздрогнула, ощутив, как плеч коснулись чужие ладони, слегка грубые, с мозолями в основаниях пальцев от постоянной работы с мечом и луком, но все такие же ласковые и согревающие. В этих руках всегда было спокойно, словно и нет этой тишины, словно все как и пару лет назад, когда не было страшно ни за себя, ни за детей, ни за свою любимую половинку. — Они были сегодня слишком активные, — прошептали на ухо, касаясь носом тонкого хрящика и вдыхая чужой запах. — Они едва смогли заснуть после второй сказки. У меня даже в горле пересохло от чтения. — Ты прекрасно знаешь этих малышей, — легко, словно звон колокольчиков, засмеялась Суа, откидывая голову назад и слегка ее поворачивая в сторону, чтобы видеть черты своего супруга, будущего короля. — Вечно чем-то себя занимают, кричат и хохочут. — А им всего два года, — тихо, боясь нарушить тишину, произнес мужчина, разворачивая к себе женщину и крепко прижимая ее к себе, зарываясь носом в волосы, собранные в легкую прическу. От Суа пахло спокойствием, домом и уютом. Если закрыть глаза, то можно представить, что ты в небольшой избушке на окраине королевства, а не в дворцовых стенах, отстроенного так пугающе, что больше смахивает на крепость, чем на что-то прекрасное. Женщина прижала к себе теплое тело супруга, коротко поцеловала в щеку. — Скоро твоя коронация, а значит — начало нового пути для нас, для королевства. Я знаю, страшно, но я всегда рядом, ничего не выйдет за эти двери, ты можешь рассказать мне все, ведь я, в первую очередь, твой союзник и верный товарищ. Не молчи, любимый. — Люди устали от правления моего отца, — вдруг отчаянно зашептал мужчина, едва сдерживая слезы в уголках глаз. — Народ больше не хочет работать за пустые обещания и надежды. Если тут, недалеко от дворца, все не так уж и плохо, зато там, за горизонтом, люди голодают, умирают от болезней. Мужчины уходят в армию, потом на войну и не возвращаются. Умирают мужья и сыновья, а я тут, ничего не могу сделать, кроме как попытаться вставить пару слов и получить такой взгляд, от которого хочется умереть. Устал не только народ, но и я с братом. У нас просто нет сил его сдерживать. Слова лились в тишине, разрывая ее стальным ножом, проходясь правдой по мыслям, срезая все прекрасные цветы надежды, оставляя стебель утраты и горя. Суа сама догадывалась о ситуации, но и предположить не могла, что все так обернется. Хансоль отнял свое лицо от чужого плеча, заглянул в глаза женщины, поддернутые влагой и ласково коснулся чужих губ. — Чтобы не случилось, как бы судьба все не развернула, помни, что мое сердце бьется только для тебя. Только для тебя и наших детей я живу, — шепот срывался с губ опавшими лепестками роз. Словно все было в последний раз. Вдруг дверь в спальню открылась и на пороге возник Пак Минсу, молодой начальник королевской стражи, который с детства был ему верным другом. Он был еще в рабочем мундире, обычной рубашке и штанах с обувью на высокой подошве. Белая ткань рубашки была грязная, словно он только что прополз грудью по свежей земле, пачкая ее в грузные краски. В его глазах блестел испуг, сиял адским пламенем, заставляя Суа прижаться к груди мужа максимально близко. — Что случилось, Минсу? Почему ты такой грязный? — Пришлось воспользоваться потайными ходами, — сипло выдавил из горла начальник стражи. Из легких вырвался судорожный выдох, переросший в хрип. — Я бежал. И ты, хватай жену и детей и беги. Что есть силы. — Что такое? — голос вмиг пропитался серьезностью, а под ладонями Суа напряглась грудная клетка, за которой, словно заведенное бухало сердце. — Короля только что убили, — женщина дрогнула, ощутив как руки Хансоля сильней сжали ее плечи. — Кто? — Джибом, твой брат. Ночь. Тихая, одинокая и тяжелая вмиг взорвалась криками людей, что получили новую надежду на лучшее.***
— О, Чанель, ты чего тут так поздно делаешь? — мальчишка восьми лет тихонько приоткрыл дверцу на кухню и просунул голову, оглядываясь по сторонам в поисках знакомого подола платья. Тут шумела вся дворцовая жизнь. Чанель проскользнул внутрь и вежливо поклонился доброй женщине, что сейчас месила тесто к завтраку. Оно даже у дверей пахло еще не до конца разбухшими дрожжами, а на первый взгляд выглядело как воздушное облако. — Забеспокоился, что мамы сегодня долго нет, поэтому и пришел, — пропищал Чанель, подходя ближе. Женщина подхватила тесто и закинула его в бочку, накрывая крышкой и относя его в дальний угол кухни, где было не так уж и жарко. — Как тебя только стража пропустила, — причитала она, беря с полки румяное яблоко и, дыхнув на него и отерев его одну сторону об край фартука, протянула мальчику, который с широкой улыбкой принял угощение, тут же вгрызаясь зубами в сладкую и сочную мякоть. — А меня охрана и не пускала. Там около ворот никого и не было, — пожал плечами Чанель, вытирая рукавом губы. — Так где моя мама? — Вот лентяи, — цокнула она. — В прачечной, через три коридора отсюда. Вот выйдешь за дверь, три раза направо поверни и упрешься в дверь, — парнишка положил на деревянный стол огрызок и направился к указанной двери, но перед самым выходом в темный коридор его окликнула женщина, попросив: — Только не попадись никому, хорошо? Ругать нас будут за твое присутствие, а у меня еще дети. Ладно, беги уже. — Спасибо, тетушка. Замок всегда внутри был немного пугающим, с тяжелыми сводами арок под потолком и факелами в самых дальних коридорах, куда королевская знать не заглядывала, а такие как мама Чанеля работали до изнеможения, желая заработать на самую простую буханку хлеба. Мальчик шел тихо, на носочках, чтобы его точно никто не услышал, ведь тогда и у тетушки с кухни будут проблемы, и у его мамы. Мальчик не часто приходил к маме на работу, она запрещала это делать. Говорила, что тут ему не место, пускай бегает с друзьями по полю, да школу исправно посещает. Чанель это и делал всегда. Не сказать, что учителя оценивали его на высший балл, но посчитать что-то и написать красиво мог. Он шел, касаясь стены рукой, чтобы в этом полумраке не пропустить нужный поворот. Первый, второй, а вон и третий уже видно. Слабое свечение огней, слишком яркое по сравнению с другими коридорами, но так, наверное, и должно быть, там же его мама работает. — Джибом, это все-таки неправильно, — мальчик услышал голос и замер, радуясь, что шел так тихо и его не заметили. Он, закрыв рот ладошкой, вжался спиной в стену, почти сливаясь с холодным камнем. — Король твой отец и убить его — наплевать на мораль. Голос тихий, пытающийся вразумить. Он отскакивал от стен, звенел и пугал. Чанель едва не закричал, услышав последнюю фразу. Короля хотят убить. И это хочет сделать принц. Мальчик сглотнул вязкую слюну, сделал короткий судорожный вздох и еще сильней вжался в стену, потому что вышло громко, слишком громко. — А что ты хочешь? — тем временем раздался второй мужской голос. Холодный, словно сталь мечей, словно лед на реке лютой зимой. Чанель знал, что это принц Джибом, ведь он так часто приезжал к ним в деревню, чтобы помочь, дарил хлеб и зерно в больших холщовых мешках. А еще принц всегда улыбался. Улыбкой теплой и ласковой, какой она и должна быть у хороших людей. — Народ готов к переменам и ждать пока на трон взойдет брат смысла нет. Он даже не может ему и слова сказать, понимаешь? Я не хочу чтобы мой сын жил в королевстве, в котором даже у правительства нет шанса. — Не делай этого сам, подлей яду в завтрак или ужин… — Нет, Минхо, — резко ответил Джибом, перебивая, — я сам убью его и брата. Такими жертвами мы создадим новое королевство. Светлое и чистое, как и положено, хорошо? Чанель чихнул, тут же закрывая себе рот, а за поворотом дрогнуло пламя. Его точно услышали. Мальчик отнял руки ото рта, опустил их стене, вжимаясь в нее, как вдруг под пальцами камень ушел в стену. За спиной вдруг открылся проем, в который он, не раздумывая влетел, тут же погружаясь в полный мрак, стоило потайной двери закрыться. — Странно, — раздался голос принца буквально за стеной. Неосторожное движение — и все, конец. Его тоже убьют, как убьют короля и принца Хансоля. — Я точно что-то слышал. Ладно, наверное, показалось. Пойдем, Минхо, настало время для изменений. Стража уже готова воевать, как и народ. Не осталось никого, кто встал бы на сторону отца. И все замолкло, рассеиваясь в стуке каблуков и звоне меча, что достали из ножен до того, как все стихло. Чанель приложил ухо к стене, не услышал ничего и стал щупать камни, желая найти выход. Действовать вслепую было невозможно. Со временем глаза привыкли к темноте, но все равно ничего не было видно. Мальчик ощупал почти все камни, но так и не нашел выхода. Глаза вмиг наполнились слезами, а из горла хрипами стали вырываться всхлипывания. — Мама, мамочка… Помоги мне, мама… А она не слышала как ее сын, заточенный в темноте и камне, плачет, как зовет ее и просит помочь. Чанель вытер грязным и пыльным рукавом лицо, тут же крича, ведь он понял, что полностью покрыт паутиной, а по правой руке ползет паук. Страшно. До дрожи в коленях и сиплого голоса. Мальчик скатился по стене на холодный пол и обхватил колени руками, прижимая их как можно ближе к себе. Теперь он мог увидеть где он: глаза наконец максимально приспособились. Туннель со ступеньками ввел куда-то вперед, в еще большую темноту. На стенах оборванными кусками висела паутина, а на некоторых можно было рассмотреть пауков. Слишком больших и ужасных. Чанель едва сдержался, чтобы не заорать вновь. А вот если бы он послушал маму, остался дома, не ходил в замок, как велела ему мать, то сейчас бы уже сидел дома и уплетал за обе щеки вкусные пирожки с яблоками, слушал бы собак под окнами их небольшого домика, а перед сном мама прочитала бы ему сказку. И ничего, что он слушает ее каждый вечер. — Эй, Чанель, — обратился сам к себе мальчик, сжимая штанины пальцами. Скорее чтобы собраться, а не от ужаса уже, — что тебе говорил всегда учитель? Из любой ситуации есть выход, вставай и иди. И он встал, пошел, держась ладонями за стену и спотыкаясь на каждой ступеньке, потому что не особо и видел их. В носу уже свербило от пыли, от паутины, но Чанель шел, потому что где-то внутри тлела надежда и вера, что там, в самом конце будет выход, что он выберется и скажет своей маме, как он сильно ее любит еще раз. И еще. Еще, пока не сядет голос, пока слова перестанут быть раздельными, а превратятся в кашу. Только тогда он смолкнет. А сейчас — вперед. Без страха, без слез. Мальчик не понимал как долго он шел. Просто выставил вперед другую ладонь, чтобы чуть что почувствовать кончиками пальцев опять холод камня. Пару шагов — и пальцы нащупали стену. Теплую, не такую как внизу. За ней не было слышно и шороха. Чанель вновь ощупал стену, как вдруг знакомо ушел камень, открывая дверь. Это явно была не прачечная, ведь в каких еще служебных помещениях будут такие высокие потолки с кроватями. Чанель вылез, а дверь тем временем закрылась, вновь превращая стену в единое целое. Паутина была на штанах, рубашке, в волосах и на коже лица, и это было противно, но жить можно, пока не выберется. Его больше интересовало место куда он попал. Большая комната с открытым окном и длинными полупрозрачными занавесками. В углу стояли сундуки с большой мягкой игрушкой. Таких он нигде не видел, только на картинках, ведь эта вещь была не дешевая. На комодах стояли канделябры с тонкими и длинными огарками свечей. Чанель шмыгнул носом, вытер это дело грязным рукавом и подошел к кроваткам, что были вплотную приставлены друг к другу. Мальчик издал тихий удивленный возглас. На перинах, сжимая тонкие одеяла лежали два мальчика, маленьких, но не младенца. Первый, что был ближе к стене, чмокал губами и слегка скулил. Его пшеничные волосы, длинной в дюймов шесть, разметались по невысокой подушке. Пальцы, совсем не пухлые, сжаты в кулак, а на большом — родинка. Аккуратная, едва заметная. Сам малыш имел тонкие черты лица, таких Чанель тоже никогда не видел. Второй — почти такой же. Только не было некоторых родинок и нос немного тоньше. Вот и все отличия. Мальчик отошел от кроваток, начиная сдирать с себя паутину и стряхивать пыль с волос. Сейчас он слишком грязный для этих малышей. Вдруг за окном раздался крик. Не птицы, заплутавшей в саду, ни лошади путника. Нет. Это был хор из тысячи голосов, что кричали «Во славу нового короля!». Пальцы задрожали, ведь он понял о каком новом короле идет речь. Значит, нынешнего короля уже убил его сын, и теперь он придет за своим братом. — Кто ты такой?! — взревел мужской голос у него за спиной, стоило только двери в покои распахнутся. Принца Хансоля тоже каждый знал. Честный, великий, смелый. Учителя всегда рассказывали о нем как о герое, что спас королевство от страшной войны, отправившись в опасное путешествие. Герой, каким хотели стать многие. Как и принцем Джибомом. Сейчас на Чанеля был наставлен меч, блестящий и явно холодный, словно камень из тайного хода. — Ты собирался убить моих детей?! — зло крикнул мужчина, пока его супруга, принцесса Суа осматривала малышей, смаргивая слезы. — Нет, что вы, Ваше Высочество, — Чанель быстро поклонился, как и требовалось перед наследником короны, — я даже не думал о таком. Ваши дети… Они оба прекрасны. У меня и в мыслях не было такого. — Ложь! — рыкнул мужчина, в два шага подходя к парню и приподнимая его над полом за рубашку на спине. Воротник тут же впился в горло, мешая сделать вдох. — Ты хотел их убить. Тебя мой брат послал! — Нет, Ваше Высочество! Я не собирался их убивать! Я прятался от принца Джибома. — Тут? — Нет, там, около кухни, — Чанель едва мог говорить. Воздуха практически не было, а язык от страха прилип к небу, мешая словам выходить из пережатого горда. — Там, около кухни. За два поворота от нее. Я случайно услышал их разговор. — Кого их? — Хансоль, любимый, отпусти его. Мальчику больно, а с малышами все хорошо, — голос принцессы звучал как панацея. Легко успокаивал нервы и давал надежду. Мужчина отпустил воротник, а Чанель упал на пол, больно ударяясь поясницей. — Их. Принца Джибома и Минхо. Так его называл принц. Он говорил, что хочет убить короля и Вас, Ваше Высочество. Про детей и принцессу ничего не говорили. Я тогда прятался, а после что-то нажал на стене и провалился в проход. Я тут так и оказался. Ваше Высочество, не убивайте меня, не надо. Меня мама одна воспитывает, работает тут прислугой, я просто пришел за ней, домой забрать. Отпустите… Принц опустил меч, спрятал лезвие в ножны и подошел к жене, что аккуратно пеленала детей, заворачивая их в те самые одеяльца. На ее щеках дорожками стекали слезы, капая с подбородка на перины. Принц обнял жену за плечи, коротко целуя ее в плечо и начиная что-то шептать. Тихо, неслышно для Чанеля. — Хансоль, они идут. Мы не успели, — в комнату зашел еще один мужчина. Высокий, широкий в плечах с теплыми карими глазами, что даже в лунном свете горели огнем. И уши, немного оттопыренные, большие и заостренные чуть-чуть к концам. — А это кто? — Сын прислуги, — коротко ответил принц, делая глубокий вдох. — Мы не успеем, Минсу? Точно? — Нет. Стража, что предала корону, уже на третьей лестнице. Еще пять минут, не больше. Принц Хансоль забегал по комнате, выглянул в окно и посмотрел на горизонт. Туда, где солнце скрывалось ночью и там, где цвели цветы на поляне. Чанель все так же сидел на полу, испуганно дрожа, боясь проронить и слова больше, словно весь свой словарный запас он исчерпал при разговоре с наследником. — Мальчик, как тебя зовут? — Чанель. Со Чанель, Ваше Высочество, — выдавил он. — Встань, Чанель, — на выдохе попросил принц, разворачиваясь лицом к мальчику. — Я хочу поручить тебе самую важную миссию. Возможно самую важную в твоей жизни. Со Чанель, прошу, спаси моих сыновей. Уведи их так далеко как сможешь, как только унесут тебя твои ноги. Беги туда, где садится солнце, туда, где чисты озера и цветут цветы. — Хансоль… — прошептала принцесса Суа. — Любовь моя, у нас нет другого выбора. Либо они умрут сейчас, либо выживут с его помощью. Только он может вывести их, понимаешь, родная? — Ты прав, — с горечью выдала женщина, тут же подлетая к комоду и доставая оттуда шкатулку. — Вот, я хочу чтобы это было с ними. Так они будут помнить о нас всегда. Два кулона, небольших, на тонкой цепочке. Две части чего-то целого, словно для двух половинок. Двух одинаковых душ. Чанель подошел ближе к кроваткам и взял на руки одного мальчика, что лежал ближе к окну. Тот тихонько заскулил, но не проснулся. Принцесса повесила на него кулон и поцеловала в лоб, а после проделала тоже самое со вторым, прижимая к груди. — Но как они уйдут, Хансоль? — Так же как и Чанель пришел сюда. Через тайные хода. Их знают только я, Минсу и наш дед. Больше никто. В каждой комнате по два выхода и входа. Один ведет к кухне, а второй — за территорию замка, за ворота, — пояснил принц подходя ближе к окну. Он коротко постучал по стене рядом с окном и открылась дверца. Маленькая даже для Чанеля, не говоря уже о взрослых. — Только он сможет их вывести отсюда. Иди, Чанель. Мальчик залез внутрь, чувствуя как ободралась рубашка и кожа на плече, но он сжал сильнее губы и пополз немного глубже, аккуратно опуская одного из малышей на грязный пол. Только он протянул руки чтобы взять второго, как вдруг раздался голос, а принц резко захлопнул дверцу, напоследок шепнув: — Спаси хотя бы Бэкхена, прошу. Крики, звук мечей, плачь… Все это смешалось в адский хор боли и страдания. «Хотя бы Бэкхена». Фраза звучало громко, как раскат в тишине узкого коридора. Он обещал принцу спасти его сына, а значит он спасет. Неудобно, мало места, но нужно как-то донести ребенка аккуратно, не ударив и не уронив. Он подхватил малыша, одной рукой прижимая его к груди, а второй опирался на пол. И полз, стирая колени и ладони в кровь. Когда звуки наконец утихли, Чанель сел, аккуратно опустил все еще спящего малыша и расстегнул рубашку, после выпутал ребенка из одеяла и прижал к голой груди, вновь застегивая пуговицы. Одеялом обмотал тело, подстраховывая чуть что, если порвется. Теперь ползти стало удобней. Гораздо. Хотелось есть, спать, но мысль, что принц, почти король, рассчитывает на него, грела сердце и заставляла его идти дальше. Сквозь боль. Еще пару метров и малыш наконец проснулся. Он плакал громко, срывая свой голос, надрывно. Его явно пугала темнота, что царила вокруг. Это, наверное, ужасно, из одной темноты попасть в другую, еще более пугающую. Пустую. — Хэй, Бэкхен, — Чанель сел, решив отдохнуть. Он прижал к себе малыша, рыдающего навзрыд и стал гладить по голове. Почему-то вспомнилась мамина колыбельная. И сама мама. Красивая, улыбчивая и такая теплая, как молоко только-только из печи по утрам. Слезы обжигали щеки, они совсем не дарили спокойствие, как это было раньше. Укачивая маленького мальчика, Чанель и сам не заметил как задремал, все повторяя эту колыбельную из пары строк.Спи, малыш, закрывай глаза. Ждет тебя необычный путь. Ждут загадки и чудеса, а для этого надо лишь уснуть.
Чанель проснулся быстро, открыв глаза и слепо утыкаясь в темноту. Наверное, точно так же чувствовал себя и принц Бэкхен. Он спал, положив маленькие ладошки на грудь Чанеля, туда, где размерено бухало сердце. Укрепив конструкцию из рубашки и одела, мальчик пополз дальше вскоре утыкаясь носом в каменный тупик. Зато над головой виднелась ручка от люка, полностью покрытая какой-то слизью и паутиной. С первого раза открыть не получилось, однако когда руку прошибла острая боль, дверца поддалась и с глухим скрипом открылась. Ночь еще не закончилась, а луна светила все тем же бледно-желтым светом, озаряя цветочное поле. Чанель аккуратно вылез, рывком разорвал пуговицы на рубашке и достал оттуда Бэкхена, опуская на снятое с грязного тела одеяльце малыша. Тот открыл глазки, уже совсем спокойно, посмотрел на небо, пару раз моргнул, а после заулыбался. — Ну вот, выбрались, — выдохнул Чанель, ложась рядом. Малыш зевнул и перевернулся на бок, тут же становясь на колени и заползая сверху на мальчика. — Эй, ты чего, Бэкхен? Принц лег, прижимаясь ухом к груди и закрыл глаза, громко пропищав: — Селдечко тук-тук. Холасо… — Ты говорить умеешь? — сипло выдал Чанель, начиная улыбаться. — Да, сердечко тук-тук. Спи, солнце, спи. Теперь я буду охранять твой сон.***
Бэкхен стоял за углом, глубоко дыша и внимательно прислушиваясь к звукам и голосам. Мальчик качался с пятки на носок и обратно, явно желая хоть как-то успокоиться, потому что играть в прятки на рынке — это же очень весело и пугающе. Конечно брат опять будет ругаться, но разве это имеет какое-то значение, ведь, как говорит сам Бэкхен, без нервов и жизнь не та. — Спасибо большое, — раздался голос Чанеля, который опускал сейчас в плетенную корзинку с резной ручкой несколько румяных яблок. Бэкхен захихикал, пряча улыбку в ребро ладони. Сейчас начнется. — Бэкхен? Бэкхен! Извините, тетушка, а где Бэкхен, он только что стоял тут рядом. — Прости, Чанель, я так была занята выбором яблок, что упустила его из виду. Что? Опять убежал? — сочувственно покачала головой женщина, которой давно было за пятьдесят. У нее были седые волосы, на солнце отливающие ярким серебром, и мягкая улыбка. А еще от нее очень вкусно пахло пирожками. немного кисло, но в тоже время сладко до дрожи в коленях. — Опять решил поиграть в прятки, — Чанель огляделся по сторонам и тут же заметил край знакомой рубашки и некоторые пряди волос за углом. — Снова придется рассказать все матушке. Опять не пустит играть с соседскими детьми… — Нет, не рассказывай, хён, — Бэкхен, услышав про наказание, тут же вылетел из-за угла и крепко обнял Чанеля, прижимаясь щекой к чужому боку. — Я больше так делать не буду. — Ага, так я и поверил, — хмыкнул Чанель, но все равно приобнял Бэкхена рукой, потому что знал, что так ему будет спокойней. Они шли домой. Бэкхен прыгал немного впереди, перепрыгивая лужи, что остались после дождя, а Чанель вновь утонул в воспоминаниях, что снились ему очень часто. Восемь лет назад, стоило им только выбраться из туннеля, как он тут же рванул домой, пробегая несколько миль без остановки. Принц плакал и от страха, и от жгучего прохладного ветра, что нещадно бил в лицо. Дома было тихо, чертовски тихо. Печь не растоплена, на столе нет горшка с кашей. Только маленькая деревянная игрушка Чанеля все так же валялась на полу. Мамы дома так и не было. — Чанель, это ты? — скрипнула дверь и на пороге оказалась тетушка с кухни. — О, мой маленький мальчик, мне так жаль. — Жаль? — сердце набатом стучало в голове, зажигая пламенем только одну мысль, которую он отметал каждый вздох и выдох пока женщина молчала. — Пойдем со мной, — она протянула руку, а Чанель только крепче прижил к себе малыша, что громко пыхтел ему в шею, — Будешь жить со мной. Чанель сморгнул слезы, прекрасно понимая почему он будет жить с тетушкой Чо Сури, и почему его мамы тут не оказалось. В ту ночь и он, и малыш в грязном одеяльце потеряли родителей, оставшись друг у друга одни. Теперь вот вся их семья. Мальчик собрал свои вещи в небольшой мешок, пока тетушка с кухни ждала его на входе уже с готовым мешком. Сказала, что тут оставаться опасно, особенно на руках с пропавшим принцем. Она его узнала, видела столько раз в саду вместе с братом. Они действительно ушли туда, где садилось солнце и цвели цветы, как и просил принц Хансоль и принцесса Суа. С того дня прошло восемь лет. Сури решено было звать матушкой, чтобы у маленького Бэкхена не возникло подозрений о том, кто он вообще такой. Первое время малыш не спал, звал маму, а Чанель лежал рядом с ним, убаюкивая в своих объятиях, качая из стороны в сторону, а тот, словно котенок, льнул к его груди и слушал как бьется сердце. Кулон, что оказался половинкой красивого круга решено было спрятать до его совершеннолетия, а, если придется, то и до конца его жизни. В деревне, в которой они остановились, их никто не знал, а дом, что вскоре стал родным, был заброшенным на окраине, и жители любезно помогли его восстановить и сделать пригодным для жилья. Восемь лет — немалый срок. Бэкхен вырос, говорил без умолку, любил яблоки с рынка и читать книги, что ему давал учитель в школе. А еще не мог расстаться с соседскими ребятами, которые постоянно втягивали того в передряги, что пускали по венам адреналин и превращали их в воспоминания, царапинами остающихся на красивой белой коже. Чанель только цокал, но всегда осторожно обрабатывал его кожу. Мальчик остался все таким же прекрасным: тонкий нос, пшеничные пряди волос, красивый разрез глаз, пухлые алые губы, тонкие пальцы на изящных узких ладонях и мягкая нежная кожа. Чанель боялся что кто-то и сам догадается, что это пропавший сын принца Хансоля, потому что нет никого в округе кто славился бы такой красотой, как младший сын приезжей Чо. Да и сам Чанель вырос. Ему было уже шестнадцать лет. В школу он после событий той ночи не пошел — денег, найденных у погибшей матери в шкатулке, хватило только на обучение Бэкхена, но он сам порой читал книги теперь уже младшего брата и писал с ним, чтобы не забыть грамоту. Из мальчика он быстро вырос в парня с высоким ростом, глубоким басом и все такими же большими ушами. Его постоянно звали гулять местные девчонки, говоря, что вода в ближайшем озере очень чистая и теплая — самое то, чтобы купаться летом. Но он отказывался, потому что просто боялся оставить Бэкхена одного. Вдруг найдут, вдруг заберут или убьют. Эти мысли сковывали пальцы, забивали легкие и не давали жить. — Хён, тебя сегодня с утра какая-то девчонка искала, — вдруг произнес Бэкхен, переставая прыгать и останавливаясь, чтобы Чанель успел поравняться с ним. — Сказала, что у нее с тобой серьезный разговор. — И ты об этом говоришь только сейчас, когда скоро смеркаться будет? — хмыкнул парень, а мальчишка насупился, морща нос. — Я забыл. Ты же знаешь, что я очень и очень забывчивый. — Знаю, — Чанель потрепал пшеничные волосы Бэкхена, ласково проходясь пальцами по затылку. — Поэтому и не злюсь. Хочешь мы сходим на выходных на озеро? Покупаемся, поиграем во что-нибудь? — Хён, ты у меня самый лучший, — Бэкхен крепко обхватил руками чужой торс и прижался щекой груди. — И твои объятия самые лучшие, теплые и надежные, знаешь? — Знаю. Пойдем, матушка нас уже, наверное, заждалась. Чо Сури, которую и Чанель, и Бэкхен называли ласково матушкой, была грузной женщина под пятьдесят с седыми висками и морщинами в уголках глаз из-за постоянных улыбок. Она улыбалась своим сыновьям, соседям, продавщице на рынке. И за эту яркость ее любили. Сейчас она стояла на кухне и месила тесто двумя руками, готовясь отправить его обратно в бочку, чтобы то поднялось и настоялось к завтрашнему утру. — Матушка, мы с хёном принесли тебе яблок к пирогам. Можно я возьму завтра кусочек с собой в школу? — умоляюще посмотрел на женщину Бэкхен, протягивая корзинку с фруктами. Сури мягко улыбнулась и кивнула, доставая румяное яблоко и вытирая только одну его сторону об фартук. Чанеля прошибло током: события повторялись. В ту ночь и тесто тоже месили, и его угощали яблоком, и сумерки опускались тяжелым облаком на деревню. Засвербило под ложечкой так сильно, что Чанель едва мог вздохнуть: легкие сдавило тисками, железными оковами из кузнечной короля. Парень сглотнул вязкую и горькую слюну, сделал резкий выдох, но тут же пришлось сделать невозмутимый вид, потому что Бэкхен оказался рядом и стал что-то звонко щебетать. — Бэкхен, прости, но сегодня не выйдет почитать. Я очень устал и сил вообще нет никаких. Давай все завтра, хорошо? — А сейчас? — насупился мальчишка. — А сейчас ты помогаешь матушке, делаешь домашнее задание, а после идем спать. — Как скучно, — Бэкхен вздохнул, но тут же ярко заулыбался, разворачиваясь к Сури. — Матушка, мне помыть яблоки? Чанель едва смог прийти в себя после неожиданного наплыва жутких воспоминаний. Это тогда ему казалось, что это простое приключение, что спрятать принца от чужих глаз будет легко, а сейчас спать было невозможно. Сердце переставало бухать в грудной клетке только тогда, когда Бэкхен был в поле зрения, а ночью спал рядом, в его объятиях. Он отводил его в школу и забирал оттуда, его бросало и в жар и холод, стоило этому сорванцу на рынке опять играть в прятки. Он настолько прикипел к мальчику за восемь лет, что его жизнь стояла на несколько ступенек выше его собственной. Вечером, когда солнце закатилось за горизонт, Бэкхен неизменно выбегал на улицу к бочке, чтобы умыть лицо и ополоснуть ладони и ноги от грязи и пыли. Чанель, сидя всегда за столом, слышал как тот визжит от легкой прохлады воды, как кричит, что ему щекотно намыливать ноги куском мыла, а матушка обязательно стоит над ним и трясет полотенцем, говоря что он не один и Чанель тоже хочет ополоснуть ноги. А Чанель готов быть вечно грязным, только бы мальчик чувствовал себя хорошо, был здоров и счастлив. После всех процедур, они забирались на одну кровать, потому что кроватей было всего две: одна им, а другая матушке. Бэкхен прижимал неизменно холодные ноги к бедрам Чанеля, согревая их, а сам пододвигался так близко, касаясь спиной чужой голой груди, так близко, что оба слышали как стучит сердце, отдавая вибрацией. — У тебя опять сердце громко стучит, — уже сквозь дрему произнес Бэкхен, поджимая пальцы на ногах. — Успокой его. — Ты же знаешь, что я не могу так сделать. Спи, завтра рано вставать. Господи, пускай все будет хорошо.***
— Можно мне, пожалуйста, вон ту буханку хлеба и кусок масла, — Бэкхен стоял у прилавка, убирая за ухо прядь пшеничных волос, что выбивалась из заколки. Пальцы быстро пробежались по мешочку с деньгами, доставая три серебряные монеты и протягивая их женщине напротив, а та тут же забрала продукты назад. — Юноша, с вас пять серебряных монет. — Как пять? Неделю назад же было всего три! — юноша прекрасно чувствовал, что мешочек с деньгами пуст, а еще две монеты он не найдет. — Король поднял цены на зерно и молоко пару дней назад. Вот и выросла цена. Давай покупай или идти отсюда. Бэкхен запихнул три монеты в мешочек, посильней сжал его в ладони и с пустой корзиной отправился домой. Матушка Сури сидела за столом и зашивала дырки на рубаке Чанеля. Она сразу же встрепенулась, услышав как скрипнула старая калитка, а после бросилась к Бэкхену, сжимая его в объятиях. — Ты так быстро вернулся. Ой, а где масло и хлеб? Закончились? Вот незадача. Ладно, у нас еще остались лепешки, а вечером Чанель вернется и сходите наловить рыбы, хорошо? — Да, матушка, — выдавил из себя улыбку мальчик. Пускай верит в это. — Я пойду на поле, встречу хёна, хорошо? — Будь осторожен. Бэкхен выбежал на улицу, закрыл за собой калитку и уже пешком пошел в сторону рынка, ведь именно в той стороне находится поле, где Чанель с утра до поздней ночи работает: пашет землю, обрабатывает ее, засеивает зерном, а в августе косит. Два раза в неделю ему платят по серебряной монете, а в последнюю пятницу месяца им разрешают уйти раним вечером, когда смеркаться еще даже не начинает, но уже далеко за полдень. Бэкхен всегда в этот день бежит встречать брата, чтобы вместе пройтись до дома, обсудить какие-то новости, словно юноша и сейчас ходит в школу и его забирает хён. Только в школу Бэкхен не ходит уже два года, а работать ему запрещает матушка, говорит, что тогда она совсем одна останется в доме, а она уже старая и ей может стать плохо. Чанелю очень сильно загорел из-за постоянной работе на палящем солнце. Его крепкие руки от работы отливали красивым золотом на ярком свету, отчего все местные девушки томно вздыхали. Оно и понятно — хёну уже двадцать четыре. Все его ровесники давно обзавелись супругами или же невестками, а он все один. Хотя красивый и сильный. Раз у Чанеля нет никого, значит — он сам так решил, а это определенно правильное решение. — Хён! — громко закричал Бэкхен, подлетая к брату со спины и крепко его сжимая руками. — Тише, ребра сломаешь, — засмеялся Чанель, разворачиваясь и запуская руку в чужие волосы, чтобы тут же их взъерошить. — Я грязный, потный, а ты обниматься каждый раз лезешь. — Конечно, потому что люблю тебя, хён, — Бэкхен улыбнулся, а после сел на траву, ожидая когда Чанель закончит вырывать сорняки из посевов картошки. Солнце — магнит. Оно заставляет на себя смотреть даже если глаза печет от яркости и жары. В такие моменты Бэкхен только и думает что о матушке и Чанеле, ведь все его соседские друзья давно, как и он, перевалили за рабочий возраст и пошли работать. Кто в мясную лавку свиные потроха перебирать, кто-то в булочную тесто замешивать. Все искали возможность выжить. И с каждым днем становилось все трудней. Король повышал деньги на продукты, и сейчас, чтобы купить буханку хлеба и небольшой кусочек масла Чанелю нужно было пахать две с половиной недели. Почти двадцать дней за еду, которой хватит на вечер. — Хён, я хочу пойти работать. — Мы обсуждали это с тобой уже много раз, Бэкхен. За матушкой надо присматривать, помогать, таскать ведра с озера. Она уже старушка, — резко пояснил Чанель, стоя у специальной бочки с водой и тряпкой протирая голую кожу. Работать в рубашке, как и другие мужчины, он не мог — рубашка была у него единственная, поэтому и щеголял голым телом, которое нужно было потом тщательно обтирать тряпкой. Бэкхен забрал кусок ткани и стал обтирать крепкие мышцы на спине. — Цены выросли, — шепнул юноша, прикладывая ладонь к чужой спине, немного сжимая пальцы. — Опять? Они же были и так высокими, — недовольно рыкнул Чанель, закусывая губу. — Мне не хватило сегодня трех монет чтобы купить хлеб и масло. Они стоили уже пять. А еще сегодня придется идти ловить рыбу, иначе мы просто будем голодать или брать опять в долг у соседей. — Ничего мы в долг брать не будем, — нахмурился Чанель, вырывая тряпку из чужих рук и закидывая ее прямо в бочку. Рубашку он накинул на плечи и начал застегивать пуговицы, продолжая говорить: — Я возьму себе еще кусок поля, буду работать без выходных. — Но ты и так только и работаешь, а все твои выходные — это ночь, — Бэкхен и сам не заметил как в уголках глаз собрались слезы, склеивая пушистые ресницы. — Ты же в могилу себя загонишь, хён… — Но тебе работать не дам, понял? — юноша медленно кивнул, молча соглашаясь. Спорить было бессмысленно. На рыночной площади было оживленно. Люди расчищали дорогу метлами, дети намывали стекла домов, что расположены были вдоль главной дороги. Продавщицы доставали самые румяные яблоки, а из пекарни стали доноситься самые насыщенные ароматы выпечки, такой вкусной, что у Бэкхена вдруг скрутило живот от голода. Во рту не было ни крошки с самого утра. Чанель остановился и спросил у пробегающей мимо девушки что происходит. — Наследный принц и его будущий супруг едут к нам, — и тут же убежала. — О, принц. Наверное, классно жить во дворце, — протянул Бэкхен, вздыхая. — Наверное, там никто даже и не думает о том, что такое работа в поле и главной мечтой является явно не бесконечный запас хлеба. А вот Чанель этой радости разделить не мог. Его легкие сковало сталью, едва давая возможность делать маленькие вдохи и выдохи, едва оставляя возможность ясно думать. Наследный принц… Сын короля Джибома. Наглая ложь. Настоящий наследник не он, а юноша рядом с ним. Он должен был бы сейчас совершать этот осмотр дальних земель, а не сын этого гнусного предателя. — Пойдем быстрей домой, — жестко выдал Чанель, беря чужую ладонь в свою и начиная тянуть ее в сторону дома. — Эй, ну давай посмотрим на наследников. Хоть краем глаза, — умоляюще попросил Бэкхен, но взгляд Чанеля четко дал понять, что единственное, что юноша услышит от него —строгий отказ. — Ты всегда мне запрещаешь что-то делать. Бэкхен вырвал ладонь и убежал вперед, словно ему уже не восемнадцать, а снова десять. Юноша быстро слился с толпой, пропадая из поля зрения Чанеля. Он бежал не долго, петлял среди прохожих, пока не спрятался в щели между домами, переводя сбившееся дыхание. Слезы дорожками расчерчивали щеки, дыхание обдирало горло. Почему хён постоянно запрещает ему что-то делать, постоянно, каждый день? Почему?! Бэкхен сжал пшеничные волосы, оттягивая. Он не должен был убегать. Нельзя. Чанель будет волноваться, переживать, потом и матушка узнает, ей станет плохо. Нет, хён точно знал как будет для него лучше, он же старше. Юноша вышел из щели дверей, как услышал ржание лошадей. Народ выстроился в два ряда вдоль дороги, а сам Бэкхен оказался зажат между двумя упитанными дамочками, что в предвкушении сжимали платки, чтобы махать вслед принцу и надеяться, что тот привезет хоть немного зерна и молока, чтобы хлеб перестал стоить как почти целый дом. Цок. Цок. Цок. Этот звук давил на уши, а Бэкхен не мог вздохнуть. Словно он слышал это раньше, такой привычный цокот лошадиных подков об камень. Этих животных давно нет в обычных селах, только при королевском дворце, потому что их осталось мало — все полегли на войне, что закончилась шестнадцать лет назад. — Славься принц Чонин и его супруг Лухан. Славься наше будущее. Он не чувствовал пальцев. Ни на руках, ни на ногах. Страх сковывал все, что мог. Бэкхен крупно задрожал, а цокот копыт все ближе. Сердце ныло под ребрами, прося уйти, спрятаться. Невыносимо больно и страшно. А женщины рядом подхватили эту песню короне, восхваляя наследника и его супруга. Желая им долгой жизни и процветания королевству. Хён, где ты? Помоги… Чужие руки, отдающие теплом вдруг накрыли его глаза, пряча яркое солнца за темнотой загорелой ладони. Родное тепло, что всегда было рядом успокоило сердце и разум. Чанель — его защита, охрана. Сейчас не так страшно. Бэкхен, это просто цокот копыт лошадей. Представь, что это корова только-только идет от кузнеца с новыми яркими подковами. Не бойся. Дыши. — Славься принц Чонин и его супруг Лухан. Славься наше будущее. Во главе колонны, верхом на темном коне, ехал взрослый мужчина с седыми висками, широкими плечами и карими глазами. И ушами, немного заостренными. Бэкхен убрал чужую руку с глаз, вглядываясь в очертания мужчины. За пояс блестели ножны меча, руки крепко держали поводья, направляя лошадь, а карие глаза смотрели вперед, словно не замечая народа, что столпился вокруг. Дальше еще одна лошадь. На светлом коне сидел гордый принц. По нему сразу видно: точеный профиль, высокий лоб, сталь в глазах, холодная улыбка, идеальная осанка и по-королевски смуглая кожа, а не рабочий загар хёна. Его руки находились по обе стороны от еще одного пассажира, не давая ему тем самым упасть. Тому юноше явно было столько же, сколько Бэкхену: Пшеничные волосы, нежные черты лица, красивые глаза и узкие ладони с длинными пальцами. — Чанель, это наследный принц, да? — неожиданно громко произнес Бэкхен, поворачивая голову к своему хёну и вдруг замер, увидев в чужих привычно теплых карих глазах слепой страх, смешанный со злостью. Мужчина, который возглавлял процессию, поравнявшись с ними, скосил глаза в их сторону. Его глаза прищурились, а после брови медленно сползли к переносице. Чанель крупно вздрогнул, тут же делая шаг назад и на кого-то наступая. Выдавив сухое извинение, Чанель потянул Бэкхена в сторону дома, набирая огромную скорость, спотыкаясь об каждый камень, но руки, что сжимала ладонь Бэкхена, так и не разжал. — Матушка, матушка, матушка! — громко начал кричать Чанель, едва ворочая языком, с ноги открывая и так хлипкую калитку. — Боже, что случилось, Чанель? — Сури вышла на порог, обеспокоенно осматривая сыновей. Одного испуганного, а другого недоуменно хлопающего ресницами. Чанель отправил Бэкхена в комнату, а сам вместе с матушкой заперся на кухне, откуда не было ничего слышно, даже если сидеть у самой двери и прислонив ухо к замочной скважине. Оба говорили слишком тихо. Зато было отлично видны их лица. Сури хмурилась, а после, закрыв лицо руками, расплакалась, подрагивая плечами. Хён гладил ее по сутулой спине, шептал что-то, явно пытаясь успокоить, но это все равно не помогает. — Давай расскажем ему все, — вдруг четко и громко произнес Чанель. — Рано или поздно его действительно кто-то бы узнал, а то, что за шестнадцать лет этого никто не сделал — чудо. Видимо, больше нет у нас такой возможности. — Ты уверен? Вдруг сбежит? — Сбежит — найду, приведу. Матушка, ты же отлично знаешь нашего Бэкхена. Поплачет, помолчит, но переварит все и смирится. — Я доверяю тебе, Чанель. Делай так, как считаешь нужным, — женщина утерла слезы щек рукавом старого поношенного платья, а Чанель развернулся к двери и таким же спокойным голосом произнес: — Ну выходи уже, шпион. Бэкхен не понимал что происходит от слова совсем. Юноша сел на стул и выжидающе стал смотреть на матушку и брата. Сердце стучало где-то в горле, отдавало вибрацией и легкой болью в виски. Начать говорить было тяжело: язык будто прилип к небу и мешал даже глотать горькую от нервов слюну. Чанель подошел к печи, с той стороны, где не было особо жарко, и стал стучать по камням. Вдруг один из них ушел под давлением пальца, а после вывалился, открывая пустое пространство. Там лежал один холщовый мешочек, что уже через пару секунд оказался перед Бэкхеном. — Смотри. Красивый и явно дорогой кулон. Половинка большого круга, похожая на изогнутую каплю, его белая сторона с черной точкой, размером с горошину в его широкой части. Золотые тонкие рисунки были выложены на самом краю полукруга. Бэкхен огладил гладкую поверхность, не сдержав удивленного «вау», потому что трогать такое ему никогда в жизни не приходилось. — Она такая дорогая… Почему бы вы его не продали? За него можно было выручить около двадцати золотых монет, а это очень и очень много хлеба и молока, — Бэкхен посмотрел на брата, но тот только хмурился, а после попросил посмотреть и на другую сторону. «Бён Бэкхен. 06.05.1770. С любовью, мама Суа и папа Хансоль» — Тут мое имя, дата рождения, но фамилия и родители не мои, это точно, — тихо выдавил Бэкхен, сжимая кулон в пальцах. — Моя фамилия Чо и у меня только матушка, и ее зовут Сури, а не Суа. И отца у меня нет… Только ты, хён. Чанель присел на колени рядом со стулом, на котором сидел Бэкхен, и взял его ладони в свои. Сразу чувствуется разница. У Бэкхена кожа нежная, пахнет мылом, без мозолей, только с маленькими ранками от иголки, потому что матушке нужно помогать. А у Чанеля пальцы грубые, шершавые от постоянной работы и шрамами от различных происшествий. Они разные. — Ты помнишь брата Джибома? Вы проходили это в школе. — Конечно! — воскликнул Бэкхен, но тут же перешел на шепот. — Принц Хансоль и его супруга принцесса Суа. И было у них двое детей. Один из них Лухан, а другой пропал в Великую Ночь… Боже… — Пропавшего мальчика звали Бэкхен, ему сейчас восемнадцать. И это ты. Этот кулон тебе подарила твоя мама. Принцесса Суа сказала, что хотела, чтобы у Вас с братом всегда была связь, но спасти успели только тебя. — Кто меня спас? — сипло выдал Бэкхен, чувствуя как по щекам текут слезы, капая на скрепленные ладони. — Тебя спас я. В Великую Ночь, когда нынешний король убил своего отца, твоего дедушку. Я пришел во дворец за своей мамой, провести ее домой, но так и не встретил ее, угодив в ловушку из камня и паутины. Я слышал, как Джибом хотел убить отца и брата, слышал, как они уходили. Слышал, как адски стучала и обувь о ледяной камень. По тайному ходу я попал к вам в комнату. Ты и твой брат лежали на перинах и спали крепким сном. После пришли твой отец и мать, сообщили, что король убит. Оба хотели Вас спасти, меня чуть не убил твой отец, потому что считал, что я пришел по ваши с Луханом души. Принцесса и принц пришли слишком поздно, увести всю семью уже было невозможно. Поэтому принц поручил мне миссию: спасти будущих наследников. Этот кулон половина круга, старого символа Инь — Янь, что символизирует гармонию в мире. Белая половинка у тебя, вторая, наверное, у Лухана. Я успел унести только тебя, а фраза, брошенная принцем Хансолем до си пор слышится мне во снах. Спаси хотя бы Бэкхена. Я поклялся себе в той темноте, что ты никогда не будешь в опасности, что ты никогда не узнаешь о том, кто ты. Мою мать убили, а твоя осталась в замке. — А матушка Сури… — сквозь всхлипы произнес Бэкхен. — Я простая женщина, соседка. Матери Чанеля перерезали горло, ее нашли в прачечной, а оставлять вас обоих одних — обречь на погибель. От холода, голода и одиночества. Мы долго решали как поступить, а после решили уйти сюда, подальше от дворца. Мы берегли тебя, словно цветок, потому что ты — самый настоящий наследный принц этого королевства. Только ты можешь править достойно, Бэкхен. Бэкхен плакал. Скорее не от правды, а от того что его столько лет обманывали, говорили, что Чанель его старший брат, а Сури — родная матушка, что они — семья, а выходит… Они друг другу никто. Просто люди, которых столкнула судьба на тяжелой дороге. Хён — или не хён? — смотрел выжидающе, готовый остановить любой крик, истерику. Поймать, если юноша вдруг захочет убежать. — Я хочу спать. Я слишком устал и плохо все воспринимаю, — быстро зашептал Бэкхен. Так тихо, что его услышал только Чанель, который тут же поднялся на ноги и подхватил юношу на руки. Он так сильно дрожал, что вряд ли сам дошел бы до кровати. Бэкхен накрылся тонким одеялом, попытался закрыть глаза, но в ушах все еще набатом стучало: «Ты — принц. Ты — наследник короны». Из горла вырвался судорожный выдох. Чанель, который остался тут, у подножья кровати, дернулся, но тут же сел обратно. — Хён, я же могу теперь звать тебя просто Чанель? — Зови теперь как хочешь. — Чанель, полежи со мной рядом. Мне так страшно, а когда ты рядом — нет. Кровать прогнулась под весом чужого тела, а крепкие загорелые руки обвили талию, прижимая к себе. Вот так лучше. Так гораздо лучше. Привычней. Бэкхен повернулся, уткнулся носом куда-то в плечо, а ухо уловило тихий звук. Это был стук сердца напротив. Горячего, обеспокоенного, но именно оно всегда успокаивало в грозу, в голод и холод. Юноша уснул, напоследок подумав, что чужое сердце — лучшее лекарство от тревог. Даже если это оказался все же не родной брат. Даже если это не та же кровь. Бэкхен — роза, а Чанель — шиповник, что вырос вокруг него, защищая от опасного мира.***
В эту ночь заснуть смог только Бэкхен, но и того дергало иногда, словно во сне за ним кто-то бежит, хватает и душит. Чанель крепко прижимал его к себе, как в детстве, когда малыш срывался на крик и звал маму. Матушка сидела на кухне и зашивала рубашку, которую так и не залатала вчера. Ей нужно было как-то отвести от себя горестные мысли. А Чанель слушал. Прислушивался к хлопкам соседских дверей, скрипу калиток, шороху веток и к взмахам крыльев молчаливых птиц. И едва сдерживался, чтобы не расплакаться. Ему нельзя, ему двадцать четыре, а под его опекой находится принц королевства. Он закрывал глаза и тут же открывал, ведь перед ним тут же, сотканные из дыма воспоминаний, появлялся мужчина на коне. Кто он Чанель не знал, но важно было лишь то, что оба друг друга узнали, а что будет дальше — неизвестно. Вдруг дверь в комнату открылась и на пороге возникла Сури. Она прижимала уже заштопанную рубашку к груди и обеспокоенно на него смотрела. Такие глаза у нее были еще в ту ночь, когда он лишился матери. — Чанель, — шепотом раздалось в тишине, — тут к тебе пришли. Иди, поговори. — Посиди рядом с Бэкхеном, хорошо? — так же шепотом, едва слышно, ответил Чанель, аккуратно вылезая из кровати, стараясь не потревожить чужой сон. Мужчина на кухне сидел на стуле, закинув нога на ногу. Он рассматривал ряд иголок и ниток перед ним, иногда прикасаясь с к ним пальцами. Минсу, а его звали определенно так, практически не изменился за все это время, только виски стали отливать благородной серебристой сединой. Его широкие плечи были спрятаны под длинным плащом, за поясом весел тот же меч, что и днем. На безымянном пальце правой руки было простое кольцо — печатка, словно он уже был женат. Мужчина хмурился, сводил густые темные брови к переносице, а его глаза, карие, смотрели в стол, пока пальцы катали по столу иголки. Чанель сел напротив и стал аккуратно собирать предметы в шкатулку, чтобы не потерять ничего — моток ниток стоил очень дорого, как и набор иголок. Они смотрели друг на друга молча, выжидая, кто первым сделает шаг к разговору. Минсу прокашлялся, а после протянул ладонь для рукопожатия. — Здравствуй, сын прислуги. — Со Чанель, — грубо, сквозь зубы поправил юноша, все-таки пожимая слегка потную ладонь. Кожа была горячей, шершавой от явной работы с мечом. — Тогда твоя фамилия была другой, — хмыкнул Минсу. — Тогда и я сам был другой. Я помню Вас, но так и не знаю, кто Вы такой. — Прости, так и не представился. Меня зовут Пак Минсу, бывший начальник королевской стражи, а ныне личный охранник супруга наследного принца Лухана, — он немного поклонился, кивнув головой, тем самым выразив почтение. — Я думал, что мне показалось тогда на площади, а после увидел родинку у уголка его губ. А после и тебя узнал. Ты так вырос, но совсем не изменился. — Тоже самое могу сказать и Вам… — Минсу. Зови просто Минсу. — Минсу. Вы только постарели, — Чанель встал, подошел к печи и налил себя в чашку воды, залпом ее выпив. В горле драло нещадно, словно его подкосила простуда. — Зачем Вы сюда пришли? Я прятал Бэкхена столько лет, с детства относился к нему как к младшему брату, а из-за Вас пришлось сегодня все ему рассказать. — Все? — Я не могу ответить на этот вопрос, потому что не знаю с какими намерениями вы сюда пришли. Я рискую, оставляя принца в комнате одного. Все шестнадцать лет он рос под присмотром меня и Чо Сури. Как вы думаете, доверяем ли мы кому-нибудь? — Я не причиню никому зла, — вскочил на ноги бывший начальник стражи и уперся руками в стол. — Я поклялся своему лучшему другу защищать его детей и супругу ценой своей жизни. — Не верю, — перебил Чанель, а Пак Минсу стянул кольцо с руки и протянул ее юноше. Обычное кольцо — печатка, но внутри, точно по грани шел текст, от которого едва Чанель не упал на колени. Он вспомнил владельца этого кольца, а выгравированное прозвище, которое ему дала мама, сейчас ранило итак подбитое последними часами сердце. «Малыш Ель» Не просто Чанель, Чанери, Елли, Ель, а именно малыш Ель. Мама всегда так его звала, когда они оставались одни, грустила она или злилась, не важно. Она любила его и всегда считала своим маленьким сыном. Только от того сына осталась оболочка, а все внутри закалилось со временем. — Откуда это у Вас? — вскрикнул Чанель, сжимая в руке украшение. оно отдавало теплом, непонятным и горячим, словно мамина рука, о которой он мечтал, когда случайно попал в туннель перед прачечной, которая ему снилась ночами, холодными, длинными и страшными. Это сейчас ему страшно только за Бэкхена, а первые пару лет он боялся и за себя тоже, пока мальчик впервые не решил поиграть с ним в прятки на рынке. Пак Минсу молча подошел, взял парня за руку и подвел к небольшому зеркалу, что висело около деревянной тумбочки. Чанель хмурился, рассматривал свое отражение, пока мужчина не прошептал тихое: «Сравни нас». И Чанель сравнил. У Минсу брови сходятся к переносице, образуя там такую же складку что и у него, а еще глаза такие же, темно-карие с почти невидным зрачком из-за насыщенного цвета, похожий прищур. Но самой главной схожестью были уши. Слегка заостренные, совсем чуть-чуть, крупные, не такие как у Бэкхена или матушки Сури. А еще они были оба высокими, почти по два метра. Минсу стоял рядом и смотрел на него с такой… заботой в глазах, что самого Чанеля передернуло. Он высвободился из чужого плена пальцев и сделал пару шагов назад. — Я не понимаю, что Вы хотите этим сказать, но я все равно не верю Вам. Тот факт что мы похожи, абсолютно ничего не означает. Я тоже знаю двух девушек, что не отличить друг от друга, а принцы? Вообще две капли воды, — неуверенно начал Чанель, чувствуя как где-то в груди бухнуло сердце. — Принц Бэкхен и принц Лухан — братья. Они и должны быть в чем-то похожи. Бэкхен вырос очень красивым, аккуратным и ухоженным. По нему даже не скажешь, что его растили в сотнях миль от дворца. — Уходите, — яростно прошептал Чанель, сжимая пальцы в кулаки. еще немного и этот мужчина уйдет из дома с фингалом. В лучшем случае. — Что, прости? Я не расслышал. — Вон, я сказал, из моего дома! И не приходите никогда сюда! — громко закричал Чанель, подлетая к Минсу и хватая его за запястье, потянул к выходу из домика. А мужчина и не сопротивлялся, спокойно плелся рядом, что-то ища по карманам штанов. — Ты подумай. Я могу спасти Вас всех, троих, — оказавшись на улице, начал бывший начальник стражи, но Чанель смотрел так зло, так яростно. что мужчина тут же стушевался, протягивая ему сложенный в несколько раз лист бумаги. — Прочитай, а если передумаешь, то приходи сегодня на рассвете к палаточному домику. Я дам указания, как спастись. Скоро будет страшно. Чанель, идет новая война, хуже предыдущей, и Вас двоих нужно спасти. Чанель просто молча закрыл дверь, сжимая в руках тот самый листок. На пороге комнаты возник сонный и напуганный Бэкхен. Он вцепился пальцами в дверной косяк до побеления кожи, а коленки немного дрожали. Чанель тут же постарался расслабиться, взять себя в руки, усмирить гнев, что вонами накрывал его подпаленное сознание. — Ты чего не спишь? Разбудил? — Меня — да, а вот матушка крепко заснула рядом с кроватью, я едва ее уговорил лечь, а то так бы и сидела рядом, — начал юноша, подходя ближе. — С ее спиной такие вещи делать уже нельзя. Она старая уже. — Молодец, — похвалил Чанель младшего, делая глубокий вдох и выдох. При Бэкхене кричать, злиться на кого-то было невозможно. Казалось, что делая это рядом с ним, ты словно нагоняешь на него беду. Все это время Чанель всегда улыбался, был в меру жестким, но никогда при мальчишке не кричал, не ругал его, так, легонько, чтобы понимал, что к чему. ведь растить пришлось с младенчества. — Чанель… Мне очень страшно… — произнес тихим голос Бэкхен, сцепляя пальцы за спиной. — Ты так кричал на того мужчину. Это ведь он сегодня возглавлял шествие принца? — Прости, что ты слышал это, но по другому никак. Сильно напугал? — Да, — кивнул младший, тут же поднимая глаза на Чанеля и заглядывая в чужие напротив. — Хён! Нет… Чанель! Можно я тебя обниму? Чанель кивнул, расставляя руки в стороны и тем самым приглашая Бэкхена в свои объятия. Объятие — лучшее лекарство от всех тревог. Так было, есть и будет.***
«Привет, малыш Ель. Я пишу это письмо на всякий случай, вдруг со мной что-то случится, но я не буду об этом думать. Надеюсь, что это ты прочитаешь, сидя рядом со мной, седой уже, но счастливой и с внуками на коленках. Но все же я волнуюсь, поэтому и пишу. Как глупо… Наверное, когда ты это прочтешь, тебе уже будет не пять лет и ты перестанешь наконец лезть во все щели и пытаться разбить себе голову, упав с дерева. Я, честно, устала замазывать твои «боевые» раны мазями. Вырос, небось, под потолок. И красивый, определенно точно красивый, как и твой отец. Вот о нем я и хочу рассказать, потому что поговорить с тобой об этом лицом к лицу я так и не смогу. Мы никогда о нем не говорили особенно. Я не поднимала эту тему, а ты и не спрашивал, сам себе что-то придумав. Но, думаю, это все же неправильно. Если будет тяжело и туго, приходи во дворец и ищи Пак Минсу, начальника королевской стражи. У него будет на безымянном пальце кольцо-печатка, с выгравированным внутри твоим прозвищем, чтобы ты точно не ошибся. Именно он и есть твой отец, клянусь. Думаю, ты прекрасно понимаешь, что нам не суждено было стать настоящей семьей, ведь я — всего лишь прислуга, а он — друг наследного принца и начальник стражи. Нам просто было не по пути. Когда тебе исполнилось шесть месяцев, я решила рассказать ему о тебе, а до этого скрывала тебя как могла. Прости за это. Тогда он и пообещал мне, что поможет, если найдет тебя, если сам посчитает нужным или ты обратишься. Просто покажи это письмо и назови мое имя, Со Мисо. Ты сейчас лежишь в кроватке, спишь, убаюканный колыбельной, и так сладко причмокиваешь во сне. Еще раз прости. Я не могла тебе об этом сказать, но и молчать тоже больше нет сил. И помни, чтобы не случилось, как бы жизнь тебя не била, не вставляла палки в колеса, помни, что у тебя всегда есть люди, которые любят и верят в тебя. Я люблю тебя, мой малыш Ель. Со Мисо. 14.05.1769 год»
