Шутки категории Б

      Я всегда любил пить чай. Мне нравится сидеть на кухне в полном одиночестве с телефоном в руках. Я не люблю причинять себе боль, но горячий чай, обжигающий горло, нравится мне больше всего. Мама никогда не понимала мою безудержную любовь к горячему чаю на ночь, а я объяснить ей не мог. Казалось, не выпив кружку чая, я не смогу быстро заснуть. Скорее всегда я лишь накручивал себя, но всегда — в каком состоянии не был — пил чай. И всегда я делал это один, будто это нечто интимное. Мама пару раз присоединялась ко мне, но мы лишь молчали. Она глупо пялилась в телевизор, а я — в телефон. Потом она разочарованная уходила, будто ожидала чего-то большего. Мне было стыдно, но это быстро проходило. Проходило с ещё одной чашечкой чая в уже одиночестве. К чему это я? Как бы я не любил пить чай, в компании учителя и матери — это было самым худшим времяпровождением в моей жизни. Я сидел около стенки, чуть отдалившись от них, и безразлично смотрел вперёд, даже не пытаясь вслушиваться в их разговоры. Учитель что-то без умолку говорил, а мама смеялась. В какой-то момент мне стало обидно, что мать не замечает того, что чай сына уже остыл, а он к нему не прикоснулся. Не замечает, что мне тут неуютно. Держит тут силой. Я не могу встать из стола, не получив кучи расспросов о моём настроении и самочувствии. Оставаться среди их компании я тоже не мог, чувствовал жгучую ненависть к Станиславу Дмитриевичу и обиду на мать. Может я веду себя, как маленький ребёнок, у которого всё идёт не так, как он планировал. Может затаивать обиду на мать — не лучшее, что сейчас нужно делать. Просто я не могу объяснить, почему не хочу видеть её со своим учителем. Я не ревную мать к нему. И его к ней — тем более, что бы там не говорила Лера. Учитель казался мне слишком ненадёжным человеком, который предаёт других ради своей собственной выгоды. Но какая тут выгода от общения с моей матерью? Чем больше я думал об их отношения, тем сильнее надеялся, что всё это лишь жалкий сон. Вот я проснусь, а мать даже не знает, кто это такой Станислав Дмитриевич, да и я тоже. Однако учитель касался руки моей матери явно не во сне.       Я встряхнул головой, достал телефон из кармана и, наплевав на приличия, начал листать новостную ленту. Мама укоризненно посмотрела на меня, а учителю было всё равно. Настолько стоящая атмосфера мне не нравилось, что я даже не мог смотреть мемы. Мне просто хотелось уйти или сделать всё, чтобы мать сама сказала мне идти. Когда же она поймёт, что я тут явно лишний. А хочется ли мне это на самом деле? Хочется ли мне оставлять их наедине? Конечно, они ничего такого не сделают, но что-то неприятно покалывало. Может мне стоит прекратить беспокоиться за мамой, которая лучше знает, чего хочет. Эта мысль поначалу показалась мне невозможной, но потом, спустя ещё полчаса их болтовни, я подумывал, что это самая трезвая мысль. Хочет общаться с учителем — ради Бога. Мне всё равно. Почти всё равно. Я впервые взглянул на Станислава Дмитриевича, который в этот момент посмотрел на меня и улыбнулся. Нет. Мне не всё равно. Почему нельзя найти кого-нибудь другого, а не моего учителя? Например, соседа сверху с милой собачкой, которая всегда лает на меня и готовиться бросится. Или дядю Витю из соседней квартиры? Солидный мужчина, которому приглянулась мама. Просто кто угодно. Если бы кто-нибудь мне объяснил, почему учитель — единственный мужчина, заставивший мать расцвести за долгие годы. Честно признаться, мне нравилось видеть маму такой, но закрыть глаза на причину этого я не мог. — Максим, ты не любишь чай? — поинтересовался учитель, чтобы хоть как-то вовлечь меня в беседу. «Не больше, чем вас» — хотел ответить, но что-то остановило меня, когда я открыл рот. — Нет желания сейчас его пить. — сразу нашёлся я, не поднимая глаз на учителя. — А когда оно появиться? — глупо спросил учитель. «Когда вас не будет рядом» — снова промелькнул хороший ответ. — Не знаю. Наверное, никогда. — грубо ответил я и встал из стола. — Ваша компания мне до омерзения, — я остановился, заметив тревожный взгляд мамы, — до омерзения приятна, но мне пора делать уроки. Извините. — Я тоже засиделся. Спасибо за вкусный чай, Маргарита Игоревна. — он обворожительно улыбнулся. Я решил, что не хочу больше тут находиться и пошёл в свою комнату, а вернее на балкон.       Достал из пачки последнюю сигарету и сделал затяжку, смотря на почти ночной город. Ветёр, дующий из открытого окна, неприятно гулял по телу. Руки дрожали от холода, но я старался не обращать на это внимание, лишь сильнее затягиваясь. Шум машин на оживлённо дороги раздражал меня сильнее всего, в тоже время я понимал, что это неотъемлемая часть города. Настолько бы меня не раздражало жужжание машин, я не мог без него представить любой город, словно что-то очень важное просто вычёркивают. «Порой ради целостности картины приходиться терпеть» — это любимые слова Леры, когда она использовала краски, цвета которых ей не особо нравились, но без них никуда нельзя было. Я обычно согласно кивал, не вникая в смысл, но стоя на балконе и слушая машины, я понял, о чём она. Если мне хочется видеть мать счастливой, то придётся терпеть учителя точно также как и шум машин. Я сделал ещё несколько затяжек, смотря вперёд и одновременно никуда: взгляду не было за что уцепиться, потом потушил сигарету в пепельнице и закрыл окно. Из-за света в комнате я увидел на окне отражение матери, стоящей сзади меня. Я остановился, попытался сделать вид, что не заметил её, но она и так всё поняла, поэтому зашла на балкон. Её вид говорил о недовольстве. Я даже знал причину этого недовольства, но до последнего решил молчать. Повернувшись к женщине, посмотрел на неё, а-ля, что-то случилось? и приподнял бровь. Скажем так, это не лучшая моя тактика. — Мам, ты не Медуза-Горгона. — Спасибо, я заметила, что мои волосы не змеи. — колко ответила мама. — Почему ты так себя ведёшь в присутствии учителя? На занятиях с ним ты тоже так себя ведёшь? Мне стыдно. — Мне неуютно находиться в обществе тебя и учителя. — честно признался я. — А ещё мне не нравится, что он приглянулся тебе. Не спрашивай почему. Если бы я мог объяснить, я бы объяснил. — я, конечно, могу сказать маме, что Стасик — пидорас, с которым общаться нельзя, но ей такое не очень понравится. — Максим, если я мило себя веду с ним, не значит, что он мне нравится. — спокойно произнесла мама, нежно положив руки мне на плечи. — Просто Станислав Дмитриевич интересный собеседник, с ним приятно общаться. Попробуй как-нибудь, хорошо? — она улыбнулась. Я согласно кивнул. — Не забивай себе голову всякой ерундой.       Она ушла, а у меня остался неприятный осадок после этого маленького разговора. Самое, наверное, обидное то, что я не могу поспорить с ней насчёт того, какой учитель хороший собеседник. Я не раз сам себе говорил, что как бы он мне не нравился, но разговоры с ним были поистине прекрасными и интересными. Он умел заворожить и заставить слушать столько, сколько нужно. Мужчина говорил не слишком быстро, но и не медленно, не давая заскучать собеседнику. Его голос всегда звучал весело и бодро, а улыбка не сходила с лица. Во время своего рассказа он много шутил, заставляя и меня растянуть улыбку от уха до уха. Я вникал в каждое его слово, считая это очень важным, даже если мы говорили о какой-то глупости.       Его компания была мне и вправду до омерзения приятна.

***

      Я сидел, подперев рукой голову, и пытался понять смысл слов, сказанных учительницей. Она объясняла первый закон Ньютона, чертила что-то на доске и постоянно оглядывалась посмотреть, пишу ли я что-нибудь. Я покорно записывал всё в тетрадку, не понимая и половины. За окном уже давно стемнело и стало малолюдно. Я мог заниматься чем угодно в вечер пятницы, но в итоге отдаю его под нелюбимую физику. Сегодня сразу после уроков не получилось, потому что Инну Васильевну отправили в какую-то другую школу для чего важного, но совсем не проводить занятие она отказалась, поэтому позвала меня в школу к шести часам вечера. Я уже как два часа сидел и слушал её лекцию о физике, изредка решая задачи. Решать задачи по физике мне немного нравилось, но в теорию я не мог никак. Какой массы брусок всплывёт в воде? Будто меня это должно волновать. Или с какой скоростью будет двигаться алкаш дядя Лёша, если бутылка в руках замедляет его, но магазин, в который он очень хочет попасть, совсем скоро закроется? Очень увлекательное времяпровождение, конечно, ничего не скажешь. Хотя хочу отдать должное, если бы не Инна Васильевна, то эти уроки стали ещё хуже: она иногда шутила, рассказывала что-то из своей жизни и в целом пыталась меня приободрить, видев угрюмый настрой. По-настоящему ей удалось меня растормошить, когда она сказала: «Урок закончен». Счастью не было предела. Я попытался его скрыть, но, даю зуб, она видела, как я прыгал через ступеньки и чуть не упал.       Быстро напялив на себя куртку, закинув на плечо рюкзак, я пошёл к главной двери школы. Дёрнул ручку, а она не поддалась. Я снова дёрнул её — всё повторилось. Скорее всего охранник уже закрыл школу. Это не испортило моего настроения. Бодрым шагом я подошёл к двери, ведущей к каморке. Я вежливо постучал, но когда не последовало никаких слов по ту сторону двери, дёрнул за ручку. Я проклят. Определённо проклят. И эта дверь была закрыта на чёртов замок. Я постучался громче, но храп охранника был сильнее. Отлично. Позанимался физикой. Я сел на лавочку возле выхода и стал ждать, когда охранник проснётся или кто-то из учителей пройдёт мимо. Конечно, можно было бы пойти обратно к Инне Васильевне, чтобы та позвонила директору, у которой точно есть номер охранника, но, зная свою классную, с уверенностью могу сказать, что она заставит меня заниматься физикой. Я лучше посижу тут и просто подожду любого учителя. Она же не одна в школе осталась, верно? Я хотел написать Лере, что торчу в запертой школе, как услышал стук чьих-то каблуков. Я уже подумал, что это какая-то учительница, поэтому поднял голову и… Нет, я точно проклят. Увидел Станислава Дмитриевича с удивленным взглядом, явно не думавшего, что застанет меня в школу в восемь часов вечера. Он подошёл ко мне, заставив окончательно оторваться от телефона. Я нехотя посмотрел на него. — Не кажется, что ты слишком буквально понял «школа — второй дом»? — мягко спросил учитель, не давая мне просто возможности как-то огрызнуться. — Для вас она тоже станет вторым домом. — лишь ответил я, кивнув на дверь. Учитель дёрнул ручку и не смог открыть дверь. — Охранник спит, можете не пытаться. — Будем тут все выходные куковать и спать на кушетках в кабинете медсестры, — с улыбкой произнёс учитель. Я тоже невольно улыбнулся. — Позвоните директору. Может у него есть номер охранника? — предложил я. — Может. — согласился учитель и стал искать нужный номер в своей телефонной книге. Он, наконец, нашёл его. — Алло, здравствуйте, извините за беспокойство, но у вас, случаем, нет номер нашего охранника, Никиты Андреевича? Понимаете, он уснул, а школу закрыл. Я пытался его разбудить, но сон, видимо, очень крепкий. Да? Я очень вам признателен. — учитель положил трубку и сразу ответил на мой немой вопрос: — Сейчас его разбудят. — Это хорошо, — ответил я и уткнулся в телефон. — А что ты тут забыл, если не секрет? — поинтересовался мужчина. — Допы по физике. — Музыкант-физик? — Инженер, — коротко ответил я и посмотрел на учителя, который задумался о чём-то. — Не веришь, что сможешь стать музыкантом? — Я перерасту это. — Люди не перерастают свои мечты. Они лишь разочаровываются в пути их достижения. Стоит лишь один раз помечтать о чём-то, как дальше твоя жизнь без цели будет скучна. Ты будешь вставать рано утром, идти на нелюбимую работу, где будешь убивать большую часть своего времени, потом придёшь домой и станешь валяться на диване не от лени, а просто от отсутствия цели. Никогда не понимал, как молодые люди могут так легко расстаться со своей мечтой, как можно опустить руки и просто заглушить желание, мысль о котором приятно покалывает тело. Перед вами же весь мир открыт и всё возможное делается ради вашего будущего. Да, даже в России. — он заметил мой ироничный взгляд. — Я всегда мечтал дарить людям улыбки. Я стал учителем, где продолжаю дарить людям весёлое настроение, поэтому я люблю свою работу. Просто представь, как ты выучишься и будешь работать на инженера, когда ты далек от инженерии? Ты лишь будешь убивать себя каждый божий день и жалеть, что когда-то послушал кого-то и отказался от своей мечты. Самое страшное то, что ты будешь ненавидеть ни работу, ни того, кого послушал, а себя. Ненависть к себе разъедает изнутри, настолько, что люди иногда не выдерживают. Может стоит рискнуть, а не убивать себя по кусочкам?       Я сидел молча и смотрел в одну точку, всерьез задумавшись над словами Станислава Дмитриевича. Сильнее меня задело, что человек может настолько ненавидеть себя, что лишится жизни. Насколько противно должно быть человеку от отражения собственного лица? От рук, делающих что-то, от голоса, который с ним с самого детства? От осознания, что такие люди есть, меня пробила дрожь. Я часто говорил, что ненавижу себя, но никогда не думал, что мне противно находиться в своём теле, быть тем, кем я являюсь. Мне стало жалко таких людей, которые даже не могут убежать от того, кого ненавидят. А что им делать, если их мечта — убежать от себя? Но из-за близких людей они не могут этого сделать. Я хотел спросить об этом у учителя, который что-то ждал от меня, но раздался звонок в комнатке охранника. Спустя пару минут он открыл дверь каморки и сердечно извинялся перед нами, пока открывал дверь. Я был рад ему, потому что мысли начинали съедать меня изнутри, но с другой стороны мне бы хотелось ещё чуть-чуть поговорить со Станиславом Дмитриевичем. — Извините, представляете, мне снилась рыбалка! Сроду там не был, вот соскучился, не хотел возвращаться на работу — шутливо сказал охранник. — Извините ещё раз! — Мечтаете побывать на рыбалке? — спросил Станислав Дмитриевич. — Конечно! — честно признался охранник. — Желаю вам как можно быстрее осуществить свою мечту. — охранник от таких слов улыбнулся и поблагодарил. Мы вышли из школы и дошли до ворот, как на прощание учитель мне сказал: — Даже у пожилых есть мечты, и они их почему-то не «перерастают».

***

      Суббота началась для меня не очень радужно. Я встал в девять часов от шума, исходящего из коридора, где мама лихорадочно собиралась на работу, на которую уже опаздывала. Я слышал, как она ищёт свою любимую помаду, не находит и берёт другую, как идёт в свою комнату, где под батареей стоят её высокие сапоги на не менее высоком каблуке, которым она потом стучала, ходя по квартире, как позвякивают ключи в её руках и, как, наконец, она закрывает ими нашу дверь. Я потом ворочался на своей кровати, чуть не упав, но так и не смог заснуть. Примерно где-то пятнадцать минут после окончательно пробуждения я смотрел на белый потолок, словно тот вот-вот должен был на меня свалиться. Потом решил всё-таки заняться чем-то полезным — посмотреть сериал. В целом суббота могла бы пройти спокойной, и даже ранее пробуждение я был готов простить, если бы не звонок, раздавшейся примерно в семь часов вечера. Это была Лера. Если она мне звонила, значит, ей определённо что-то нужно было от меня, не иначе. Я ответил на звонок и, не дав ей даже понять, что трубку взяли, сказал: — Нет. — Знаешь, чей это ответ? — тут же спросила подруга, привыкшая к моим резким ответам. — Знаю. — Прекрасно. И вообще у меня к тебе предложение: я так соскучилась по нашему живому общению, так давно не виделись! Приезжай, а? — жалостливо попросила она. — Попробуй приходить в школу, чтобы мы общались с тобой чаще. — посоветовал я. Сегодня я не собирался куда-либо выходить, а ехать в другую сторону города — тем более. — Блин, Максим! Ну приезжай! Пожалуйста! Паша уехал, мне одной скучно, а к матери ехать не хочу. Ты бросишь свою лучшую подругу одну? — с укором спросила Лера, пытаясь надавить на меня. — А что Паша скажет на это? Не будет ревновать? — самоуверенно, словно я альфач, спросил. — Он считает — глупо ревновать к другу, особенно, когда он гей. — могу зуб дать, что на её лице появилась гаденькая ухмылочка. — Я ж теперь точно не поеду. — твёрдо ответил. — Максим, блин! — недовольно воскликнула подруга.       Лера — зло. Именно из-за неё я стоял в тесном автобусе, соприкасаясь с какими-то людьми, полностью мокрым. Синоптики сказали: «Дождя сегодня не будет», природа ответила: «Хуй». Джинсы неприятно прилипли, а в кедах, думаю, уже плавали рыбки. Только бы побыстрее добрать до квартиры Леры, где намного теплее, чем в автобусе, да и людей там тоже гораздо меньше. Моя остановка должна быть следующей. Прямо перед тем, как выходить, мне дорогу загородил огромный мужик, который ещё был в наушниках. Ни пролезть, ни попросить его отойти у меня не получилось. Когда двери закрылись, он решил, что хочет постоять у окошка, где, к слову, место пустовало с самого начала. Меня переполняла ярость. Я зыркнул на него, стараясь донести всю свою злость, но он посмотрел на меня так, что мой взгляд по сравнению с его был похож на «я тебя люблю». Я быстро отвернулся и больше не смотрел. Пришлось выйти на следующей остановке, а потом идти пешком до дома подруги. Кое-как я добрался до Леры, где вылил на неё всю свою злость. Она спокойно меня выслушивала, готовя горячий чай. Потом она назвала меня лохом и ушла в комнату. Я всегда знал, что она очень гостеприимная.       Ещё большее её гостеприимство отразилось в бутылке какого-то алкоголя, который она открыла с улыбкой. Девушка сказала, что в нетрезвом состоянии она лучше рисует. Я присел на кровать и стал наблюдать за тем, как она выпивает. Лера посмотрела на меня и решила, что мне тоже нужно выпить, потому что. Честно, она не объяснила причину этого. Ну, а ещё, если быть до конца честными, я не особо был и против. Я окончательно согрелся. Лера поначалу рисовала и молчала, а потом к ней в голову пришла гениальная идея. Она убежала куда-то, а потом притащила гитару и с улыбкой отдала ей мне, мол, играй, давай. Я неуверенно взял гитару, словно впервые в жизни держу подобный предмет. Провёл по струнам рукой и, к моему большому огорчению, она была настроена. Лера с выжидающей улыбкой смотрела на меня, а я пытался придумать отговорку, чтобы не играть. Спустя пару минут полнейшей тишины я сдался и наклонился над гитарой. Лера удовлетворённо отошла от меня к своему мольберту и начала выводить там какие-то линии лиловой краской, а потом ей что-то не понравилось, и она полностью перечеркнула свой рисунок. Достала откуда-то другое полотно и стала там что-то рисовать карандашом. Я стал нежно перебирать струны. На большое моё удивление у меня получалось! Я играл мелодию, которую разучивал с учителем, чтобы в дальнейшем это стало простой разминкой. Лере, судя по её улыбки, понравилось, однако через несколько минут её лицо скривилось, собственно как и моё. Я ошибся и издал ужаснейший звук, который больно резанул по слуху. Девушка с искривлённым лицом повернулась ко мне и всерьёз спросила: — Вы точно со Стасом музыкой занимаетесь? — Иди нахер. — Ну, вообще успехи есть. Теперь тебя хотя бы можно слушать. — она попыталась сгладить мою враждебность. — Сыграй ещё что-нибудь.       Я покорно начал снова играть. На самом деле мне понравилась царящая аура творчества. Я сидел на кровати, поджав под себя ноги, играл на гитаре, вкладывая всю свою душу, а она стояла около мольберта, находящегося перед шкафом, стоящим как раз около кровати, рисовала что-то, а потом стирала, недовольная своим результатом. Нам не нужен был ни интернет, ни телевизор. Даже мы друг другу не особо нужны были, потому что больше не проронили ни слова вплоть до того момента, пока не осушили всю бутылку. Мой язык развязался, и мы говорили о всё, что только мне приходило в голову. Я не так часто пил, поэтому мне хватило того маленького количества, чтобы уже делать что-то странное. Лера же выглядела нормальной, поэтому, когда поняла, что пахнет жаренным, дала мне это сделать. Она даже ещё чуть-чуть подлила мне! Ну что за подруга? Правда я каким-то боком успел ей отомстить, сделав кое-что уже после того, как она заснула. Мне не хотелось спать, поэтому я встал и пошёл на кухню попить воды. В итоге я просто сидел на стуле и держал телефон в руках. В мою прекрасную головушку пришла не менее прекрасная идея — позвонить Станиславу Дмитриевичу. — Алло, здравствуйте, вы в курсе, что вы гандон? — И тебе привет, Максим, в одиннадцать часов вечера. — раздался весёлый голос учителя. — Ты позвонил мне, чтобы это сказать? — Вы меня раздражаете, но вы так интересно рассказываете, заставляете слушать до последнего. Как так можно? — мне просто хотелось выговориться, поэтому начал безостановочно говорить: — Вот я не понимаю, что вы за человек. Вы можете говорить на какие-то серьёзные темы, а потом взять и пошутить про маму. Вы всегда улыбаетесь, а сбить вас с толку почти невозможно. Знаете, меня это бесит, потому что вам поставить собеседника в неловкое положение — два пальца об асфальт. — я говорил сбивчиво, до конца не соображая. — А ещё я не понимаю, почему вы, будучи геем, лезете к моей матери. Меня это раздражает больше всего. — Ты пьян? — он решил полностью проигнорировать все мои слова. — Да. Вам что-то не нравится? — с какой-то агрессией спросил я. — Нет, мне всё равно, просто, может, поговорим о чём-нибудь другом? — предложил учитель. В его голосе была слышна усталость. — Не хочу с вами разговаривать. Зачем вы вообще мне позвонили? — Вообще-то это ты мне позвонил. — Ой, идите нахер. — бросил я. — Сегодня небо было серым весь день. — вдруг вспомнил о нашем недавнем разговоре. — Знаете, мне казалось, что это просто грязная тряпка, которую никто почему-то не хотел очищать. — Зато сейчас на небе не единой тучки. Ты рядом с окном? — спросил учитель. Я услышал, что он отодвинул свой стул и куда-то направился. Мне же вставать не пришлось, потому что стол находился возле окна. — Когда я смотрю в тёмное небо мне кажется, что это вовсе не высь, а бездна, которую никому не избежать. Тебе так не кажется? — Я сейчас пьян. Мне покажется всё возможное. — резонно ответил я.       Мы стали говорить о небе. Я пытался увидеть блеск хоть одной звезды, но видел только луну, красующуюся своими кратерами. Разговор о небе плавно перетёк в рассказ из жизни учителя. Я уже не помню, что он говорил, но думаю, история была занимательной и весёлой, потому тогда я смеялся так громко, что чуть не разбудил Леру. В какой-то момент я открыл окно. Холодный ночной ветер вмиг сделал меня трезвым, но я не положил трубку. Мне нравилась наша беседа, текущая неравномерно: мы перепрыгивали с одной темы на другую, порой говорили вообще о разных вещах, но всегда понимали друг друга. Я понял, что во время разговора с ним очень часто абстрагировался, представлял, что общаюсь не с учителем, который меня раздражает, а просто с очень интересным собеседником, которым он являлся, когда мы были вдвоём. Попрощался я с ним только в половине первого. На моём лице сияла улыбка от приятного ночного разговора, а глаза смотрели на ночное небо. Думаю, учитель тоже ещё долго смотрел на небосвод.