Я всегда буду с тобой

      После легкого завтрака начинается суета и сборы. Мальчишки с энтузиазмом берутся разбирать костер и палатку. Мы с Дианой собираем вещи и раскладываем по мальчишечьим рюкзакам. У нее получается быстрее и аккуратнее, поэтому я сразу прошу ее помочь с вещами Фэша. Он уже давно издалека недовольно зыркает на нас, посягнувших на его имущество.       — Он меня точно съел, если бы я складывала его вещи, — негромко говорю я Диане после очередного такого взгляда.       — Ой, максимум бы покусал — а то поперек горла ему встала бы, — хихикает в ответ девчонка и машет угрюмому Фэшу рукой.       Рядом с Дианой оказывается совершенно легко собираться. Она не торопит и не жалуется, тем более не смотрит с мысленными проклятиями. Впрочем, в отдалении от нас мальчишки бодро переговариваются о чем-то своем, шутят. Становится неприятно от мысли, что именно в моем присутствии Фэш такой язва и грубиян. И чем я ему не нравлюсь? Хотя, друзьям Норта и Дейлы я тоже не нравлюсь, как и самим брату с сестрой.       Дни в походе что-то меняют, как мне кажется. Я впервые оказываюсь так далеко от дома… без родителей и всей семьи. И рядом нет Лешки. Ему бы наверняка понравился поход. Да и вредного Фэша он бы быстро поставил на место. Жаль, что у меня не было возможности позвать его с собой.       Мы собираемся в обратный путь ближе к обеду — по замечаниям недовольного задержкой Фэша. Идем через лес по заметкам мальчишки. Изредка Фэш с Дианой переговариваются, обсуждая правильность маршрута. Без мелких ссор не обходится. Вначале Ник старается примирить их, но через пару попыток оставляет свою затею и чуть отстает, ровняясь со мной.       — Как тебе поход? Понравилось? — первым делом интересуется мальчишка.       — Очень! — сразу оживляюсь я. — Так интересно и захватывающе вышло! Жаль, что я не позвала с собой одного очень хорошего человека… он мастер по походам… И рассвет так и не увидела…       — Дрыхнуть меньше надо, Огнева… привыкла в уюте под папочкиным крылышком! — насмешливо замечает Фэш, оборачиваясь к нам наверняка для того, чтобы наградить меня очередным снисходительным взглядом.       — Фэш, хватит тебе иголки выпускать… ты, тем более, тоже из достаточно состоятельной семьи, — беззлобно одергивает друга Ник и извиняюще улыбается мне, добавляет уже тише, для меня: — Ты не обижайся на него сильно… это он первое время такой вредный и задиристый, пока не привык к твоему присутствию рядом.       Фэш, притихший после слов Ника, внезапно спотыкается о выступающий корень и с шипениями выругивается. Диана что-то негромко говорит ему, от чего мальчишка чуть не взвивается на месте и сердито оборачивается на меня. Не удержавшись, кривлю ему рожицу и показываю язык. Вот же колючка!       Ник решает отвлечь меня на разговор. Мы снова начинаем говорить о походе. Вскоре я вскользь упоминаются о возможной поездке в летний лагерь, начинаю пересказывать слова Лешки о «Вершине», где он был уже несколько раз. За обсуждениями лагеря мы почти доходим до опушки леса.       Перед предстоящей дорогой к городу мальчишки решают сделать привал. Сильно не раскладываемся, усаживаясь на один из спальников и перекусывая остатками лесных яств. Пока отдыхаем, Диана тоже заинтересовывается лагерем, о котором я говорила. Начинается разговор о летних каникулах и планах.       Путь к городу оказывается утомительным. Послеполуденное солнце ярко светит с вышины, слегка припекая кожу, под ногами стелется дорожная пыль. Проезжающие автомобили обдают нас потоком прохладного воздуха. От долгого пути постепенно начинают болеть ноги. Диана, не привыкшая к таким физическим нагрузкам, очень скоро взбирается на самокат.       — Странно, что не Огнева первой взвыла, — с новой порцией язвительности фыркает Фэш, провожая взглядом чуть отъехавшую девчонку.       — Не переживай, занятия гимнастикой хорошо укрепляют организм и прививают высокую выносливость, — сердито откликаюсь я, кинув на мальчишку грозный взгляд.       — Ой, будет здорово, если ты покажешь нам несколько элементов из своего выступления! — вернувшись к нам, говорит Диана и хитро выглядывает на Фэша. — Наш ворчун быстро оттает, когда увидит.       — Видел я уже, как она кувыркается, — совсем вяло огрызается мальчишка и состраивает недовольное лицо.       Постепенно наш шаг замедляется от припекающего солнца и усталости. Мы бредем уже без разговоров и шуток, говорим лишь для того, чтобы попросить воды. Взгляд начинает радовать виднеющаяся городская застройка и появление редких прохожих. В создавшейся тишине есть какое-то спокойствие и неожиданное единение. Становится совсем комфортно рядом с ребятами, даже с Фэшем. Но это спокойствие неожиданно прерывают.       Очередная проезжающая машина неожиданно замедляется рядом с нами, а потом и вовсе чуть съезжает с дороги, преграждая нам путь. Мы сбиваемся друг к другу от неизвестности. Фэш и Ник выходят чуть вперед, прикрывая нас с Дианой. Тем временем выходит водитель и протягивает было руку, чтобы открыть дверь пассажиру, но дверца открывается изнутри.       — Пустое, я сама, — с лёгким раздражением отмахивается властный женский голос.       Знакомые интонации заставляют сердце сжаться от одновременных радости и испуга. На пыль обочины неспеша опускается лакированная женская туфля. Высокая женщина с необычной для её фигуры грацией выходит из автомобиля и слышно выдыхает в раздражении. Полупрозрачная вуаль скрывает глаза, но грозный взгляд чувствуется даже через дымку ткани.       — Ну здравствуй, дорогая моя, — стальным голосом произносит женщина, неодобрительно качнув головой.       В нашей семье отношения всегда, казалось, были как натянутая струна. Стоило мне появиться в родительском доме, как меня встретили холодом и неприязнью Норт и Дейла. Они так же недолюбливали маму, хоть она всегда была добра к ним и ласкова. Затем я поняла, что не в лучших отношениях родители с бабушкой. Несмотря на это, общение продолжалось. Старшие зачем-то терпели друг друга на семейных праздниках, тому же учили и нас с сестрой и братом. Тогда мы постепенно приучились вести себя равнодушно друг к другу при взрослых и выливать все раздражение один на один.       Теперь же Нерейва — матушка папы (так сам он ее называл) — стоит перед нами. Ребята замирают в недоумении, я же обхожу Фэша и Ника и немного боязливо становлюсь перед женщиной.       — Добрый день, бабушка, — мой голос едва слышен от волнения, но я осмеливаюсь поднять на нее глаза.       Она снова качает головой, вероятно, осуждая. Как и всегда, я бесполезно вглядываюсь в черты ее лица, сегодня едва видимые из-под плотной вуали. Почему-то за полжизни в родительском доме я так и не видела ее лица без этой ткани.       — Ох, Василисушка!.. Заставила же ты нас изрядно побеспокоиться! Видит Господь, не мало тревог ты нам еще можешь принести, — скорее раздосадованно, чем гневно, произносит бабушка, но в её голосе слышится и какая-то теплота.       — Извини, я… не думала никого тревожить, — виновато бормочу я в ответ и теперь сама тяжко вздыхаю.       Женщина снисходительно фыркает.       — Ладно, родная, не будем топтаться в пыли, присаживайся в машину, — приглашает она и теперь её внимание впервые переключается на ребят. — И вы тоже, искатели приключений. Думаю, вас всех четверых будет ждать нелёгкий разговор с родителями.       — Мы и сами справимся, — скривив губы, резко откликается Фэш и собирается отойти в сторону, чтобы продолжить путь.       Ник придерживает его за локоть. Его обеспокоенный взгляд прикован ко мне. Заметив это, легко отмахиваюсь, мол, можете идти, все в порядке.       — Нам надо будет все объяснить родителям Василисы, ведь это мы предложили ей… пойти в поход с нами, — несмотря на мой жест, твёрдо произносит Ник и теперь взглядывает на друга.       Мальчишка недовольно закатывает глаза, но возвращается. Диана, уже успевшая сесть рядом со мной, слегка улыбается друзьям. Нерейва наблюдает за всеми нами, но, к сожалению, я не могу разгадать её эмоций. Однако недовольной бабушка не выглядит.       Едем в молчании. К моей радости, нравоучений от бабушки не звучит, как и вопросов. Нам же четверым не сильно хочется разговаривать. Приходится тесниться вчетвером на заднем сидении. И Фэшу явно это не нравится — он выглядит настолько раздраженным, что его настрой распространяется по салону даже без слов. Ник же, кажется, не замечает неудобств, больше тревожась за меня. Одна Диана выглядит невозмутимой, только немного задумчивой.       В всеобщем молчании на меня находят размышления о последних днях. Мне вспоминается укор бабушки и я впервые всерьёз раздумываю над её словами. Раньше мне не приходилось часто задумываться о тревогах родителей, но сейчас я чувствую серьёзную вину за свой побег. Я представляю, насколько могла испереживаться мама. Отец, наверное… больше злится, что я сбежала из-под самого носа и нарушила наказание.       Когда мы подъезжаем к родительскому дому, моя голова полна тревог, вины и сочувствия. Едва автомобиль въезжает в ворота, я отворяю дверцу и чуть ли не на ходу соскакиваю на подъездную дорожку. Друзья обеспокоенно охают от моей выходки, бабушка встревоженно окликает меня. Я же бегу к дому.       В дверях появляются родители. Мама, увидев меня, спешно спускается с крыльца, папа замирает в проходе. Меня заключают в объятия тонкие материнские руки, крепко прижимая к себе. Она не сдерживает слез, и они, вместе с её поцелуями, накрывают моё лицо. Я тоже плачу, от вины и сожаления.       — Девочка моя, где же ты была? — сквозь рыдания спрашивает мама.       Она отпускает меня, встревоженно осматривает. Её ладони касаются моих кистей, лица. А я уже не могу поднять на неё взгляда, утопая в чувстве вины от её синих глаз, полных слез и тревоги.       К нам подходит папа. Он сдержан, как всегда холоден. Но его касание к плечу достаточно бережное. И все равно я вздрагиваю, испугавшись, что он схватит меня как котёнка за шкирку и снова закроет в комнате. Робко, но с интересом, я поднимаю взгляд на него, ищу в чертах лица беспокойство. Он непроницаем, даже серо-зеленые глаза кажутся холодными, только где-то в глубине зрачков, кажется, таятся какие-то эмоции.       — Идём в дом, все, — спокойно произносит отец, направив взор за мою спину.       Кажется, дом впервые приветствует меня. Раньше я не замечала теплого древесного запаха, витающего в холле. Теперь же он согревает изнутри, приятно щекочет ноздри. Но предстоящее разбирательство не дает мне расслабиться. Папа намерен вести нас в кабинет и разговаривать совершенно строго.       — Нортон, дай им пожалуйста немного времени. Дети напуганы, они устали, — придержав отца за плечо, просит мама и переводит взгляд уже на нас. — Ребята, вы бы не хотели пообедать? И вам было бы хорошо умыться.       — Верно, Нортон. Пусть дети отдохнут. Раздать наказания ты всегда успеешь, а детей изнурять сейчас ни к чему, — утвердительно советует бабушка.       Для пущей убедительности она приобнимает Фэша и Ника в покровительственном жесте. Первый мальчишка, нахмурившись, пытается вырваться. Твердая ладонь Нерейвы придерживает его на месте.       — Хорошо. У вас сорок минут. Жду в своем кабинете, всех без исключения, — не скрывая недовольства, отчеканивает отец.       Его лицо выглядит особенно суровым, каменным. Тонкие черты как никогда ярко выделяются из-за недовольства и гнева. Папа уходит, оставив в пространстве гнетущее ощущение предстоящего наказания. Бабушка, недолго поразмыслив, неспеша направляется за ним.       — Попробую его утихомирить. Детям не нужно лишний раз нервничать во время этого его разговора, — сообщает она уже у лестницы, чуть повернув в нашу сторону вуаль.       За обедом спокойнее не становится. Всегда вкусная еда кажется мне пресной, дается тяжело. Друзья едят с большим спокойствием. Только Фэш едва притрагивается к обеду, не то из вредности, не то из-за тревоги. Мама, несмотря на видимое беспокойство, старается нас отвлечь.       Наконец настает момент разговора. К этому времени бабушка успевает уехать. Она выходит от отца в явном раздражении и гнева своего не скрывает, наградив сына несколькими нелестными словами. После этой сцены идти в кабинет боязно. Я стараюсь успокоить себя мыслью, что все равно уже не смогу что-либо изменить.       Когда мы друг за другом проходим в кабинет и рассаживаемся на диван, отец выглядит спокойнее. Кажется, прошедшее время несколько успокоило его гнев. Но меня это никак не радует. Я знаю, что мне достанется сегодня. И мне все так же страшно, несмотря на понимание неизбежности наказания.       Диана, заметив мою тревогу, мягко стискивает мою ладонь. Ник чуть подвигается, крепче прижимаясь к моему плечу. Его жест как будто говорит, что я могу положиться на него. Я невольно улыбаюсь поддержке друзей, но уже не осмеливаюсь смотреть на них. Предвещая начало нелегкого разговора, папа тяжело выдыхает.       — Вас троих я, конечно, не имею права наказывать. И все же, именно вы утянули мою дочь неизвестно куда, на несколько дней, — начинает он металлическим голосом.       Возмущение и тревога за друзей перебивают страх. Я сразу поднимаю голову и прямо взглядываю на отца. Его ответный ледяной взгляд едва не перекрывает дыхание.       — Они не виноваты… я сама… сама попросилась, — бормочу с трудом, преодолевая робость и страх. — Можно мы все объясним?       — Слушаю, — коротко и резко выбрасывает отец.       Большую часть рассказа берут на себя мальчишки. Удивительно, ни у одного, ни у другого голос не дрожит. Фэш даже умудряется гневно смотреть на моего отца. Я силюсь объяснить, что сама уговорила мальчиков взять меня с собой. Мне не хочется, чтобы папа напридумывал себе похищение и обвинил в этом не только мальчишек, но и отца Ника.       — Допустим, что так. Но это не избавляет вас от ответственности, — выслушав нас, сурово заключает папа. — С вами троими разберутся родители, можете идти. Василиса, ты остаешься. Прощание не обязательно.       — Но…       — Нет.       Его резкий ответ заставляет меня умолкнуть и потупить взгляд. Друзья не спешат, хоть и поднимаются.       — Пожалуйста, можно мы попрощаемся? — умоляюще просит Диана.       — Здесь. Не долго.       Ник и Диана по очереди обнимают меня. Девочка подольше задерживает меня в объятиях.       — Не переживай, все наладится, — шепчет она мне на ухо и успокаивающе проводит по моим волосам. — Я позвоню тебе вечером, хорошо?       Фэш уходит первым, только у двери бросает на меня короткий взгляд. Мне внезапно вспоминается, как он держал меня за руки. Я смущенно отвожу глаза, чувствуя, как щеки припекает румянцем. Диана и Ник не сильно спешат, как будто пытаясь оттянуть мое неминуемое наказание. И все же они уходят, подгоняемые в спину суровым взглядом серо-зеленых глаз.       В комнате повисает тишина. На каминной полке мерно тикают часы, отмеряя время. Этот всегда успокаивающий звук сейчас давит даже тяжелее отцовского взгляда. Отсчитывая про себя секунды, прикрываю глаза. От молчания папы почему-то только тяжелее. Но я стараюсь дышать, по прежнему отсчитывая каждый шажок секундной стрелки.       — Надеюсь, ты осознаешь, насколько серьезен твой проступок, — негромко начинает отец.       Он поднимается из-за стола и проходит к окну. Снова молчит, как будто давая мне время действительно осознать. А может быть, он ждет ответа?       — Я понимаю… — едва ли не шепотом говорю я.       — Хорошо, если так, — не дослушав меня, уже тверже произносит папа. В его голосе снова слышен металл. — Ты не только заставила нас с мамой волноваться, но и подвергла себя большой опасности. Ты снова поступила опрометчиво, не подумала о последствиях. Не отбыв прошлого наказания, влипла в новую историю.       Опять молчание. Мое, кажется, слишком громкое дыхание нарушает тишину. Я стараюсь успокоиться, придержать быстро бьющееся сердце. Его вкрадчивые слова отдаются эхом в голове, пульсируют в такт крови.       — Можешь быть благодарна, твоя многоуважаемая бабушка убедила меня смягчить наказание. Однако, в общей мере мы сошлись. Ты снова будешь пребывать только в своей комнате. Семейные приемы пищи будут проходить без тебя. Общение с друзьями запрещено в любом виде. И я по-прежнему настаиваю на том, чтобы ты свела все ваши контакты к нулю. Добавкой к наказанию будет отмена тренировок и, как ты понимаешь, поездка в лагерь тоже отменяется. Твое заключение, так и быть, продлится не все лето, лишь два месяца. На этом все. Вопросы?       Теперь храню тишину я, с отчаянием переваривая слова отца. Паника все больше давит на меня. Я едва сдерживаюсь от слез, сильно стискивая пальцами плед на диване. …отмена тренировок…, …поездка в лагерь отменяется… Нет-нет-нет! Так нельзя! Это же!.. слишком…       — Но это очень важная поездка!.. Нам нужен этот кубок!.. И тренировки… я потеряю форму!..       — Наказание кажется тебе несправедливым и жестоким, Василиса? — голос отца звучит жестко, с неожиданной издевкой. — Да, это так. И такова твоя ответственность за поступки. Вот, что ты должна осознать за это время. Это станет тебе хорошим уроком на будущее.       — Я не могу пропустить сезон…       — Ты уже сделала выбор, опрометчивый и бездумный. Что же до сезона… не столь важное событие. А разминаться ты можешь и в своей комнате: времени и места будет достаточно.       Перед папой я держусь из последних сил. Он провожает меня до комнаты и замыкает за мной дверь на замок, пообещав немедленно дать распоряжения семье и прислуге. Я остаюсь один на один с растерянностью и страхом. Начинаю обдумывать свое наказание.       Маминой тревоги хватило, чтобы осознать, что не стоило сбегать. Но лишение меня всего уже жестоко и несправедливо. Он ведь не может так просто распоряжаться моей жизнью, запрещать. И другим не должен указывать!       Паника от запрета на тренировки и лагерь перерастает в гнев. Вспоминая отцовские слова, я сердито метаюсь по комнате. Мысли только подогревают злость на него. Мне хочется закричать, высказать отцу все, даже если он не услышит моих криков.       Мои блуждания прерывает стук в дверь. Я отвечаю резко, не ожидая ничего хорошего.       — Василиса, я уговорила папу дать тебе время, чтобы привести себя в порядок. Идём в ванну? — в приглушенном голосе мамы звучит сочувствие.       — Да, конечно, — сразу смягчаясь, поспешно бормочу я и подбегаю к двери.       Мама отмыкает замок и первым делом заключает меня в объятия. Рядом с ней я опять чувствую страх и растерянность, мне вновь хочется плакать.       — Идём, цветочек. Ванна немного тебя успокоит, расслабит, — покачивая меня в объятиях, шепчет мама. — А с остальным все наладится, вот увидишь.       — Почему он так несправедливо и жёстко наказал меня? Как он смеет мне указывать? И вам всем? Это не честно! — не выдержав, бубню я свои возмущения.       — В чем-то папа прав, Василиса, — мягко, но уверенно произносит мама, чуть отстранив меня от себя. — Конечно, твоё наказание совсем не мягкое, но, к сожалению, достаточно справедливое. Ты заставила нас всех очень сильно переживать, подвергла себя опасности… Тебе просто нужно все хорошо осознать, солнышко. Но не сейчас.       Я смотрю на неё угрюмо, даже думаю вырваться и отказаться от «привилегии». Но чувство усталости берет верх. Сейчас мне и правда нужно отдохнуть, да и освежиться после всех приключений необходимо для покоя. Поэтому я молчу и повинуюсь.       Мама проводит меня до ванной комнаты и ненадолго оставляет наедине с собой. Потом я сама зову её. Я никогда не мылась при ней, только в детстве. И сейчас я испытываю стыд от своей наготы. Но мне все же хочется, чтобы она была рядом. Поэтому я закрываюсь, как только могу от неё.       — Я очень сожалею, что папа запретил тебе тренировки, лагерь и общение с кем бы то ни было, — берясь расчесывать мои волосы, признается мама.       — Но ты общаешься со мной, — замечаю я тихо, боясь, что нас услышат.       Мама едва слышно смеётся.       — Твой папа не может запретить мне общаться с родным ребёнком. Точнее, я не стану отказываться от общения с тобой по его указаниям. Конечно, я понимаю, чего он добивается этим запретом, но не могу оставить тебя совсем одну в такой непростой момент. Мне очень хочется поддержать тебя, цветочек. И мне интересно, как прошёл ваш поход.       Я начинаю рассказывать, очень тихо, чтобы нас не услышали. Вначале говорю кратко, затем сдаюсь и начинаю описывать происходившее. Мама часто смеётся. Её оживление и радость очевидны. От этого поход с ребятами перестаёт казаться ошибкой. При себе я оставляю тот неловкий момент между мною и Фэшем.       — Я рада, что у тебя теперь есть такие события в жизни, милая, — когда я смолкаю, признается мама и улыбается с заговорческим видом.       Я тоже улыбаюсь ей, хихикаю. Наш тихий разговор кажется какой-то очень важной тайной. Мама, тихо посмеиваясь вместе со мной, ласково целует меня в лоб.       После ванны мама провожает меня в спальню. Она не спешит закрывать меня, снова обнимает. Мы недолго стоим рядом, пользуясь возможностью видеть и касаться друг друга перед долгой разлукой.       — Мамочка, извини меня пожалуйста, что я сбежала и ничего не сообщила, — набравшись смелости, выдыхаю я совсем тихо от стыда.       — Конечно, я прощаю тебя, цветочек. Хорошо, что ты понимаешь, как я тревожилась. Надеюсь, и ты простишь папу за это наказание. Он ведь тоже сильно беспокоится о тебе и, как может, заботится и оберегает. Не держи на него зла, хорошо?       Я неуверенно киваю, не чувствуя в себе веры в эти слова. Но мне не хочется сейчас огорчать маму или ссориться с ней.       С поворотом ключа в замке начинается действительное наказание.