Потому что ты мой

«Или сейчас, или никогда», — думал восемнадцатилетний Лиан, шагая по лагерю к палатке Аранная. Это была последняя ночь по дороге в Тревизо и, возможно, последняя ночь в его жизни. Уже завтра они будут в городе, а там предстоит драка, жестокая и кровавая, с последним, не пожелавшим признать главенство Зеврана Аранная гильдмастером Торелли. Все попытки столковаться с ним миром окончились крахом. Торелли открыто насмехался над Араннаем, заявляя, что ляжет под остроухого самозванца только в одном случае — если будет мертв. Пока же его сердце бьется, Араннай может отправляться в задницу или отсосать у своего любовничка Ферено, с которым они и подмяли под себя Гильдию. Пока Торелли жив, Зеврану Тревизо не видать, как своих острых ушей. Выслушивать всё это Араннаю надоело, а закрыть Торелли рот можно было только одним способом — перерезав горло. Сделать это Зевран собирался собственноручно. Вот с этой целью они в Тревизо и направлялись: Араннай, Ферено, их личные телохранители и Вороны элитной ячейки, в которую входили самые искусные. Они были преданы своему Грандмастеру до мозга костей, эти воспитанники новой Гильдии. Они еще помнили, какой была Гильдия до прихода к власти Зеврана, знали, от чего их избавил новый мастер, и преданность их основывалась не на страхе, а на уважении и любви. Эти молодые Вороны были готовы умереть за него, зная, что гибель Зеврана положит конец нормальной жизни, к которой они уже успели привыкнуть. Meglio si tipo Аранная — Лиан, конечно же, входил в число тех, кто разбил сейчас лагерь на берегу говорливого хрустально-холодного ручейка. Установив свою палатку и наскоро освежившись, Лиан собирался сделать то, о чём мечтал уже три года — стать любовником Аранная. Напомнить мастеру, как это бывает, показать, что он может сделать для того, чье имя повторяет про себя уже не один год. За эти годы Лиан успел стать личным телохранителем и другом мастера, но этого юноше было мало. Всё или ничего — разве не этому учил его Зевран? Да и откладывать дальше просто некуда. Сегодня ему как раз исполнилось восемнадцать, он больше не ребенок, отказать ему под этим предлогом мастер не сможет, как и скрыть желание, которое в последнее время Лиан частенько замечал в обращенных на него медовых глазах. Это началось в тот памятный вечер и ночь, проведенную ими год назад в таверне. Именно тогда Зевран впервые увидел Лиана: стройного, красивого, готового на всё ради любимого мастера. Это на мгновение отразилось в глазах Аранная, когда они принимали ванну после тренировочного боя, это снова мелькнуло, когда плескались в море, это подрагивало огоньками свечей, когда они ужинали. А когда он, уже засыпая, произнес то своё признание, это полыхнуло ослепительно яркой вспышкой, обожгло обоих, и только быстро опущенные веки сумели остановить безумие, которого в тот момент Зевран желал точно так же, как и его юный фаворит. Всё это Лиан понял далеко не сразу, он просто постоянно вспоминал тот вечер, по крупицам восстанавливая каждое мгновение, и постепенно начал замечать то, что тогда упустил. Да и весь этот год был каким-то странно-двусмысленным. Каждый разговор, каждое прикосновение друг к другу, несмотря на всю свою невинность, было уже порочным. Они оба знали, что это случится, рано или поздно, но обязательно случится. Ведь есть только один подарок, который Лиан желал получить — ночь без табу и запретов, медовая, сладкая, с легким привкусом полыни и ароматом сбывающихся желаний. Коротко передохнув, Лиан приподнял полог и скользнул в палатку Грандмастера. Зевран полулежал на походной постели, сжимая в руке бутылку своего любимого бренди. Глаза мастера были закрыты, но янтарно блеснули, встречая изумрудный взгляд Лиана, нерешительно замершего у входа. Подбадривая своего любимца, Араннай улыбнулся, а фаворит облизнул пересохшие от волнения губы и спросил: — Можно, maestro? — Нужно, — чуть шире улыбнулся Зевран, сел и оперся спиной о рюкзак, похлопал по одеялу рядом с собой. — Ты как нельзя вовремя. Ненавижу пить в одиночку, я же не Огрен в самом деле. Составь компанию, Ли, — он протянул бутылку ученику. Лиан прекрасно знал, кто такой Огрен, о подвигах Грандмастера и его участии в битве с Архидемоном было известно всем Воронятам, а имя гнома-алкоголика — одного из членов отряда, мелькало в воспоминаниях довольно часто. Медлить юноша не стал, сел на указанное место. Так близко, что голова начала кружиться, ведь на мастере сейчас была только распахнутая на груди рубашка, и запах его тела заставлял что-то внутри Лиана сладко подрагивать. Взяв бутылку, он сделал большой глоток и закашлялся, а потом смущенно пробормотал: — Крепкий, — и тут же спросил, увидев в любимых глазах боль и тоску, которые показались всего на мгновение. Но этого было достаточно, ведь когда любишь, его боль становится твоей, и ты ее чувствуешь так же остро. — Вам не спится? — осторожно спросил, боясь показаться излишне навязчивым. — Si, — коротко бросил Зевран, а затем достал из своего рюкзака кубок, щедро плеснул в него бренди и протянул Лиану. — Думаю, этого тебе хватит, а то снова уснешь, как тогда. Воспоминания о той ночи окрасили щеки юного эльфа легким румянцем, он смутился, вспомнив, как бездарно упустил свой шанс, но упрямо тряхнул головой и ответил: — Тогда я еще ребенком был, — и сделал осторожный глоток. — А сейчас ты взрослый? — усмехнулся Зевран, взъерошив длинные светлые волосы ученика. И от прикосновения этих пальцев по телу Лиана пробежала дрожь — уж слишком похоже на преследующие его сновидения. Это ли не знак свыше? Юноша снова облизнул губы, стараясь совладать со стремительно нарастающим возбуждением, и гордо сообщил: — Как раз сегодня мне исполнилось восемнадцать, — и многозначительно добавил, — я теперь настоящий Ворон, правда, мастер? — Да, — Араннай снова приложился к бутылке. — Я совсем замотался, Ли. Забыл о подарке. А ты... Зря ты со мной увязался в этот раз. Смерть — это не тот дар, который хочется получить ко Дню рождения, — Зевран сделал еще один большой глоток, почувствовал, что хмелеет, и добавил. — Мы все можем не вернуться, а твоя жизнь только началась. Никто не стоит того, чтобы за него умирать. «Ошибаетесь, мастер, — подумал Лиан и мысленно напомнил себе: — Или сейчас, или никогда». Он отставил в сторону опустевший, слегка придавший храбрости кубок, поймал взгляд Зеврана и начал: — Собственно, именно поэтому я и пришел, — смотреть в глаза мастера было так непросто, но и отвести взгляд — нельзя, нельзя разорвать только что натянувшуюся нить. — Я знаю, что этот день может стать моим последним, я уже давно вам говорил, что готов за вас умереть, но... У меня есть одно желание, а в день рождения ведь принято дарить подарки? Араннай молча кивнул, уже догадываясь, к чему клонит ученик, и ощущая, как в палатке почему-то становится жарче. Вероятно, это всё бренди, а вовсе не изумрудный взгляд, не запах красивого смуглого тела, не крепко стиснутые пальцы, выдающие волнение юноши. — Я хочу... Демоны побери, как же сложно сказать вслух то, что тысячи раз твердил про себя, но если не сделать этого сейчас, можно вообще забыть о своих мечтах, а это попросту невозможно. Глубокий вдох и Лиан с трудом расцепил вспотевшие и подрагивающие пальцы, положил правую руку на предплечье Зеврана, слегка его стиснул и еле слышно выдохнул, все так же глядя в медовые, тоже странно заблестевшие глаза: — Я хочу провести эту ночь с вами, мастер, — пальцы не встретили сопротивления и начали осторожно поглаживать руку Зеврана, постепенно поднимаясь к плечу. Скользяще быстрое движение — и рука наставника сжала пальцы ученика, последние остатки рассудительности отчаянно вопили, требуя немедленно это прекратить и выставить юношу вон. Сейчас. В этот самый миг, потому что иначе будет поздно. «Мастер не имеет права вступать в интимную близость с учеником», — это правило он придумал сам. За его нарушение многие поплатились головой, но что делать, если ученик хочет этого сам? Если его глаза и губы молят об этом, как о самой высшей милости, как о лучшем из всех возможных даров? И что делать с собой, так же сильно желающим это дать, как он — принять? — Ли, — почти ровно и спокойно, молясь, чтобы он не отвел глаз и не увидел, что тело уже ответило согласием, не дожидаясь того, что скажут губы. — Я не думаю, что это хорошая идея, — «Она просто превосходная, вот что я на самом деле думаю, Ли. И хочу тебя так же, как и ты меня. Я уже год не могу забыть ту таверну и то, что могло тогда случиться. Я был идиотом тогда и продолжаю изображать из себя глупца сейчас, потому что»... — Ты знаешь, что я запретил подобное между мастерами и учениками. Как смогу требовать этого от других, если не буду исполнять сам? «Кому из нас ты сейчас об этом напоминаешь, мастер? — пронеслось в голове Лиана. — И почему так дрожат твои пальцы, стиснувшие мою руку? Не отвечай. Не надо. Глаза уже сказали всё». Лиан был прав, в глазах Аранная сейчас отчаянно боролись желание и сомнения, бились крутыми волнами колебаний о берега ресниц, перехлестывали через волнорезы воли. — Вы запретили насилие, maestro, — по пересохшим губам скользнула легкая улыбка, — а я сам этого хочу. Уже так давно. Мне нужен только один подарок — эта ночь... с тобой. Я хочу быть твоим, Зев, душой и телом. Тишина. Такая бывает за несколько мгновений до того, как небо расколет молния, и оно обрушится на землю сплошной стеной дождя. Тяжелое, частое дыхание. Словно оба они долго бежали от того, от чего убежать нельзя, потому что это внутри них самих. Скрещенные взгляды, как лезвия клинков, такие же сверкающие и смертоносные, потому что сейчас они убивают последние мгновения прошлого. До только что закончилось, теперь должно начаться после. Еще несколько глухих и неровных ударов сердца, и пальцы мастера разжались, отпуская руку ученика. — Значит, да? — этот вопрос был задан изумрудным взглядом. — Si, — потемневший янтарь золотисто сверкнул под веками, и тут же под рубашку Зеврана скользнули горячие руки юноши. Сейчас уже невозможно солгать, потому что не даст сильно и громко стучащее сердце, не позволит пробегающая по телу дрожь, выдаст с головой рваное дыхание. Да и зачем лгать? «Ты точно так же хочешь его, Зев, — успел подумать Араннай, притягивая Лиана еще ближе, смыкая руки на его спине, — так к чему все эти пустые и глупые отговорки?» Отбросить прочь, развеять, забыть и жарко ответить на легкое и острожное прикосновение пахнущих страстоцветом губ. Превратить этот испытывающий поцелуй в глубокий и пьяняще-сладкий. И услышать его стон, почувствовать дрожь, украсть сорванный выдох. И забыть обо всем окончательно, прижимая его к себе всё теснее, давая почувствовать, как сильно его желаешь. Зачем притворяться и лгать, если можно просто быть собой?..