Ты - мой город

Не покорился. И никогда бы не покорился. Такого просто не было в ее «прошивке». Это слово было ни ей, ни ее натуре неизвестно. Чему я удивляюсь? С самого начала понимала, на что замахнулась. Но до того, как я поняла, что наши мосты никогда не соединятся, прошло больше года. Я любила ее. Сумасшедшей, больной любовью подростка. Любовью, которая отравляла меня и мое нутро. Я готова была вынести все унижения и терзания, лишь бы она была рядом. Знаете, сколько раз я в единственный выходной подскакивала с кровати и выбегала из ее квартиры, потому что неожиданно звонила ее мама, сообщая, что она будет минут через двадцать? Десятки. Самое смешное, что ее мама знала, что дочь «по девочкам». Мама не знала, что мы живём вместе. И вот я, наспех умытая, мчу по более длинному пути, петляя дворами, чтобы не пересечься со «свекровью», потому что она знает мою машину. Я ведь столько раз забирала ее дочь из отчего дома. И в такие моменты негодования ты начинаешь всегда сравнивать. И, конечно, я не была исключением. Я сотни раз сравнивала Питер и провинцию. И Питер проигрывал. Выигрывал он только в одном. Мое сердце безраздельно принадлежало ему. Ей. И в этой ситуации я тоже сравнивала. Вспоминала, как уютно было на семейных посиделках с моим пригородом. Они, конечно, ничего не знали о нас. Ну, только ее старшая сестра. Но меня приняли, как дочь. Как четвёртого ребёнка в их семье. Все они меня приняли, поздравляли с днём рождения, дарили подарки. Боже, я до сих пор помню наш совместный Новый год. Такого праздника у меня не было очень давно. Это было так... по-семейному. Я потеряла маму, когда мне было шестнадцать. С отцом я почти не общалась. А мне так хотелось семью. В шестнадцать ты ещё ребёнок. Да, у меня были бабушки, дедушка, брат, сестра, ее семья, тетя, дяди и т.д. Но вы же понимаете, что это другое. А семья моей первой женщины стала частью меня. А Питер был обособлен, и впускать в свои владения меня никто не собирался. И считаться со мной никто не собирался. И членом семьи меня никто не считал, простите за тавтологию. Потом, конечно, она рассказала маме. Да что говорить, по сравнению с ее бывшей, которую она поначалу притащила с собой из Петербурга, я была просто идеальной - с работой, амбициями, целями, человек-слово, без вредных привычек, плюс чуть ли не на руках ношу их дочь. Странно, если бы они были против. Да, я была девушкой, но их дочь довольно чётко дала понять о своих пристрастиях. И из тех лесбиянок, что они видели, я была далеко не худшим вариантом. Но семьи по-прежнему не было. Мне хотелось спокойствия, своего маленького мира, где меня понимают, своей личной «земли», своего дома. Но Питер устаёт от маленького и тихого счастья. Нужны концерты, нужны огни, нужны эмоции, выставки, рестораны, люди, которые восхищаются архитектурой и многовековой историей. Она тоже устала. Начались разногласия. Ей не нравились мои шутки. Ей не нравились мои друзья. Ей не нравилось, какую одежду я выбираю, потому что это «не стильно». Ей не нравилось проводить вечера дома вдвоём, потому что нужны были люди вокруг. Ей хотелось новых знакомств, музыки, развлечений. Ей всегда чего-то не хватало. И меня ей уже не хватало. Я интроверт. Толпы людей, грохочущие басы и шум вокруг - не моя история. Но ради неё я была готова. Помню, как в тот же день, когда она высказала мне то, что она устала от спокойствия, я нашла билеты на концерт кавер-группы. И мы пошли туда с ЕЕ друзьями. Мои для неё не подходили. Они были не стильные и не смешные. Ей-Богу, у меня лучшие друзья на свете. Но они простые. Как я. Они тоже провинция. А ее окружение - это креативные и творческие. Это стилисты и фотографы. Это мейкаперы или черт знает, как они там называются. Мне иногда кажется, что мы походили на парочку из абсурдных историй - гопник и принцесса. Догадайтесь, кто был гопником. Мы пришли на концерт, и я просто ждала, когда пройдут эти три часа. Потому что голова гудела. Толпа народу, орущая музыка, куча ее знакомых, с которыми она общалась на свои, непонятные мне, темы. Светское общение, знаете? Когда все спрашивают о твоей жизни, как будто кому-то есть до этого дело. Когда я спрашиваю у человека, как у него дела, значит, мне действительно интересно. Ни лицемерия, ни масок вежливости. А в ее кругу все не так и это норма. И меня тошнило от этого. От этой наигранности и неискренности. И от того, что ей это нравится. Но я должна была быть рядом. Потому что я была уверена, сдамся сейчас - второго шанса она не даст. Она золото, а я добытчик. Золото нужно всем. А добытчиков полным полно. Разные классы, разные иерархии. Я была будто планктоном, а она прыгала по волнам. Прикинься мышь оленем. И я прикидывалась. Питерский олень. Так и есть. Потом и этого стало не хватать. Стало не хватать того, что я пыталась как-то все исправить. Сводить ее куда-то, отвезти. Боже, я возила ее на дачу к своим бабушке с дедушкой. Не думаю, на самом деле, что ей это нравилось. Чистый воздух, тайга, шашлыки - это, скорее, по моей части. Равно,как и игры с друзьями в «крокодила» или споры о политике. Это низшее звено. Ей было мало. И я боялась. Я не знала, как спасти «нас». Не знала, как удержать то, что так очевидно от меня ускользало. Мне было страшно. Настолько, что я до утра могла пролежать без сна, потому что эти мысли терзали меня. Она мне не помогала. Она не говорила со мной. Мне клещами приходилось вытаскивать из неё все. Все разговоры начинала я. И однажды, когда мы легли спать, она сухо пожелала мне спокойной ночи и отвернулась. Между нами было сантиметров двадцать, а мне казалось, что это километры. Будто она лежит на другом континенте, а не на соседней стороне кровати. И мне стало больно. Больно физически. Я понимала, что я ее теряю. И тогда я задала вопрос: «Что происходит? Почему ты отдаляешься от меня?» Когда человек это спрашивает, очевидно, что ему не все равно. Очевидно, что он хочет понимать, что, черт возьми, творится в отношениях. И что он готов к диалогу. Но он никак не ждёт в ответ: «Почему ты всегда начинаешь эти странные разговоры посреди ночи?» Действительно, почему? Может, потому что днём мы не видимся, а вечером ты сидишь в своём ноутбуке и не разговариваешь со мной? Может, потому что мы не спим уже месяц? И у тебя постоянно нет настроения? Секс. Это был главный «звоночек». Поначалу мы были, как кролики. Серьезно. Всегда и везде. В момент, когда я поняла, что все кубарём катится по пи@де, мы не спали больше месяца. Сначала я была вымотана, у меня был сплошной аврал на работе. Потом я думала, ну, блин, мы уже год живём вместе, наверное, нормально, когда неделю нет секса. Спрашивала у друзей, они сказали, что и по две могут не заниматься этим со своими сожителями. Потом у неё были женские дни, потом ещё что-то. Когда дошло, наконец, что происходит что-то ненормальное, она уже откровенно отворачивалась и засыпала. Я пыталась поднимать эту тему. Я всегда считала, что любую проблему можно обсудить. Язык и рот в целом, не только для того, чтобы класть в него пищу. Но она закрывалась. Она отгораживалась от меня, как могла. Но в тот раз я не выдержала. Я столько отдавала тепла и своей любви, что когда услышала ее холод и безразличие, мне стало так обидно и больно, что я не смогла лежать спокойно дальше. Я встала и вышла на кухню. Опёрлась на подоконник и смотрела на ночной двор, покрытый снегом. А слезы капали и капали. Мне было больно и страшно. Особенно страшно. Я ее любила невероятно. И я понимала, что она «уходит» от меня. Она пришла минут через десять. Обняла со спины и увела обратно в кровать. Это было единственное проявление тепла за месяц. Не было в ту ночь секса, хотя, будь это романтический рассказ, герои явно бы пустились в похоть и разврат, отмечая примирение, празднуя свою любовь. Но это не сказка. Она даже не поцеловала меня. Просто легла рядом. Молча. Потом в Питере наступила оттепель. Она немного растаяла. Мы стали больше проводить времени вместе. Казалось, она тоже захотела спасти наши отношения. Даже случался секс. Она тогда захотела ремонт в квартире. Я сделала. Как она хотела. Перекрасили стены, сделали перестановку. Но улыбка все равно не появилась. Да, зерно сомнения было посеяно. Я понимала, что это ненадолго. Она будто вымучивала себя. Я это видела. Потому что она перестала молчать. Но не стала говорить. Не о важном, по крайней мере. Она придиралась, цеплялась к мелочам и, казалось, то и дело искала повод для ссоры. Помните, я рассказывала, как десятки раз сбегала по утрам из ее дома? Примерно столько же я рыдала в машине по пути на работу. Я не знала, что мне делать и что сделать, чтобы все наладить. А она мне не говорила. Питер суровый. Питер не прощает. Питер смотрит на тебя с усмешкой, как на букашку, мол, давай, попробуй что-нибудь придумать, тебе это, конечно, не поможет, но меня повеселит. И когда я однажды в очередной раз ехала на работу, а по щекам текли слезы (на такие слабости у меня было по пятнадцать минут по утрам, потом все, потому что потом офис - работа - коллеги), в моей голове будто что-то щёлкнуло. Я подумала: ну, окей. Она меня разлюбила. Мы расстанемся. Что дальше? Я умру? У меня отвалятся руки или ноги? Потеряю зрение? Не думаю. Я потеряю ее. Но... В моей жизни уже была одна страшная потеря. Самого любимого и дорогого человека. И я выжила. Неужели я ЭТО не переживу? И я расхохоталась. Впервые за пару месяцев я рассмеялась искренне. И вдохнула. Смогла, наконец, вдохнуть полной грудью. И стало необыкновенно легко. Через пару дней я предложила ей пожить отдельно.