Вниз, вниз, вниз, в глубины я иду

Стайлз не мог дышать. Вода была всем, что он знал, всем, чем он являлся: она врывалась ему в рот, сдавливала лёгкие, когда он делал всё возможное, чтобы не вдохнуть снова – потребность в воздухе наполняла его отчаянием, паникой, потому что он понимал, что больше не может задерживать дыхание. Темная фигура, размытая и угрожающая, нависала над ним, держась выше поверхности воды, и Стайлз уже смирился, что с её стороны не будет никакой помощи. К первому силуэту присоединился ещё один, оттолкнув его от воды, и руки, обвившие горло восьмилетнего мальчика, стремительно исчезли, будто ожегшись. Ребёнок тут же вынырнул из-под воды, цепляясь за края ванны своими маленькими, бледными ручками, и перегнулся через край. Его вдохи мешались с кашлем, хрипами и выходящей через рот водой, а он, отчаянно паникуя, старался убедить себя, что дышать безопасно. — Стайлз, Стайлз, дружок, всё хорошо. Ты в порядке, ты в безопасности, - повторял Ноа снова и снова, будто литанию, будто заклинание на удачу, так сильно он старался поверить в это сам. Голубые глаза аврора были распахнуты в ужасе, а руки тряслись, когда он ощупывал сына, пытаясь убедить самого себя, что Стайлз в порядке. Самого худшего не произошло, аврор прибыл как раз вовремя, чтобы не дать кошмару обернуться явью. — Ты в порядке, сынок. Ты в порядке. Мама не хотела, Стайлз. Ты снова в безопасности. Она не хотела. Не зная, какая именно часть отцовских заверений наконец пробилась в его затуманенное сознание, малыш затрясся всем телом и вцепился своими маленькими руками в мантию Ноа. Вцепился до побелевших костяшек, вжимаясь в отца всем телом. Он всё ещё был в ужасе, даже когда первая волна слёз облегчения прорвалась сквозь дамбу оцепенения. Ноа прижимал Стайлза к груди, перебирая пальцами его вымокшие волосы и шепча обещания безопасности и ласковые прозвища. Его присутствие было словно каменной крепостью, дарящей защиту плачущему, всё ещё находящемуся в истерике мальчику. Клаудия наблюдала за всем этим своими по-змеиному неподвижными, ничего не выражающими глазами, не произнося ни слова. Даже когда Стайлз встретился с ней взглядом, а Ноа шептал обещания безопасности, она не нарушила молчания.

***

Шшш, малыш... Не говори ничего…

***

— Нет! Нет, нет, нет нетнетнетнет! Нет, Мама! НЕТ! Стайлз царапался, пихался и дёргался, бешено выворачиваясь из стальной хватки Клаудии, которая вцепилась в его предплечье. Слёзы застилали глаза, текли по его щеками, покрывая всё его лицо солёной влагой, пока он рыдал и царапал руку матери. Ужас наполнял его сердце, стягиваясь тугим узлом и оборачивая свои жирные щупальца вокруг грудной клетки, заставляя задыхаться, пока вдохи мальчика не стали лихорадочно быстрыми и поверхностными, отражая испытываемую им панику, когда мать тащила его через дом. Ноа не будет дома ещё пару часов. И Стайлз знал это наверняка, потому что после нескольких дней отчаянных упрашиваний отец наконец научил его определять время по часам – оставаясь наедине с матерью, Стайлз находил успокоение в знании, когда его отец возвращается домой. И сейчас он знал, что до прихода Ноя ему придётся быть с мамой один на один. Он выл, звуча сломанным, и уязвимым, и разбитым, ударяя свободной рукой по руке Клаудии, по её боку и везде, куда мог дотянуться, но её хватка не становилась слабее. Когда мальчик понял, что его тащат в сторону ванной, его махагоновые глаза потемнели и расширились от ужаса. — НЕТ, МАМА!!! – закричал Стайлз, захлёбывающийся ужасом от осознания того, что без защиты Ноа ничего не могло остановить Клаудию от попытки утопить Стайлза снова – никого не было рядом чтобы оттащить её до того, как станет слишком поздно. — НЕТ!!!! Ужас и глубоко засевшая боль от предательства – это была его Мама, почему она хотела причинить ему боль, Папочка обещал, что она не хотела, Папа обещал, что он в безопасности – слились в единое целое – силу, неотвратимую, как цунами, и она выплеснулась разрушающей волной. И Стайлз зачерпывал и зачерпывал эту силу, пока не достиг своего порога, пока не достиг дна, пока кончики пальцев не ощутили то, что ощущалось, как маленькое солнце, стержнем сиявшее в его груди. Это солнце стало обжигающим и ослепительно ярким, и казалось, будто кожа ребёнка вот-вот сгорит дотла, и останутся лишь голые кости, обхватившие небольшой шарик света. Было больно, больнее, чем что-либо до этого, и его кости будто звенели, когда он наконец смог сжать в ладонях этот свет... И солнце вспыхнуло сверхновой. Магия вырывалась из Стайлза волной, пылающей, будто бронза на солнце, переходящей в кроваво-красный, и вся эта сила врезалась в Клаудию, которая как раз достигла двери в ванную. Случайный выброс магии был настолько силён, что подбросил её в воздух, закрутив, будто приливная волна неосторожного купальщика, и отправил в противоположную стену. Мальчик мог отчётливо различить треск, когда голова его матери соприкоснулась с плиткой. Женщина съехала по стене на пол, и Стайлз увидел кровь, сочившуюся из раны на виске. Она дышала, а значит всё ещё была жива, но не двигалась, и то облегчение, что Стайлз ощутит от осознания этого факта, было ошеломляющим. Мальчик быстро отполз от Клаудии, развернулся и побежал в сторону гостиной, где находился камин. Целая миска Летучего Пороха отправилась в камин, и плач Стайлза «Аврор Ноа Стилински» был едва различим. Вероятно, этого оказалось достаточно, а возможно это вновь сработала сырая магия, но вскоре мальчик ворвался в офис отца и упал в его объятья. Он рыдал. Но чувство защищенности больше не пришло, когда Ноа прижал сына к груди.