Вниз, вниз, вниз, в глубины я иду

Стайлз давно потерял надежду в то, что Целители или немажеские доктора найдут лекарство для его матери. Болезнь поглощала её личность, осознанность, искажала взаимодействие с окружающими, её отношения, ценности, и, иногда, разум. Доктора осторожно объяснили отцу Стайлза, что они сделали всё, что могли, всё, что могло быть сделано, но остановить её деменцию не получалось – она продолжит съедать мозг Клаудии. Звучало достаточно правдоподобно, хотя Ноа и Стайлз знали, что на самом деле это делала вовсе не болезнь, а магия. Без регулярного использования, магия его матери искривила сама себя, обратилась против неё и начала разрушать её тело и душу кусочек за кусочком. Угасание было неизбежно, хотя немажеская медицина и смогла оттянуть смерть, превратив несколько месяцев ожиданий в несколько лет. Конец всё равно неизменен. И, хотя он никогда не признается в этом вслух, никогда не скажет об этом отцу, Стайлза с головой накрывало облегчение от того, что это скоро закончится. Возможно не сегодня. Возможно не завтра. Но однажды - довольно близкое однажды - закончится. — Убирайся. Её слова были похожи на шипение, мягкое, с обещанием насилия. Стайлз застыл от удивления и страха, когда звук нарушил тишину палаты. Отвернувшись от окна, выходящего на больничный сад, мальчик встретился глазами с тёмным, полным злобы взглядом матери. Он сглотнул, чувствуя, как затылок показывает от страха. — Убирайся! Убирайся, или я убью тебя. Убирайся или я скажу Ноа, что ты пытался убить меня! Ты хочешь убить меня! ПОМОГИТЕ! Он хочет убить меня!!! Стайлз вскочил со стула, отчаянно отпрянув к двери, пока истерические крики Клаудии становились громче и громче, выше, всё больше походя на визг с каждой фразой. Она попыталась дотянуться до него, ногтями целясь в глаза – намереваясь причинить боль, причинить боль собственному сыну. Так много ненависти скопилось внутри неё, и именно в этот момент Стайлз осознал, что мать, которая пела ему колыбельные, читала сказки, объясняла, как именно готовит то или иное блюдо – его мать, мама, которую он любил – навсегда исчезла, и её нельзя вернуть. За спиной мальчика открылась дверь, и медсестра прошла мимо него, аккуратно пристёгивая Клаудию к постели ремнями, чтобы сдержать больную женщину. Почти полностью обездвижив миссис Стилински, медсестра - Мелисса Макколл - одарила Стайлза напряженной, но тёплой улыбкой. — Иди в лобби, Стайлз. – нежно приказала она, перехватывая руку его матери прежде, чем та могла ударить его. – Я позову тебя, когда она будет спокойнее, хорошо? Скотт здесь, и я уверена, ему бы не помешала помощь с домашней работой. — ...хорошо. Отчаяние заполняло мальчика, когда он, тихий и вздрагивающий, отправился выполнять указания Мелиссы. Скотт буквально-таки засветился, когда увидел Стайлза, и мальчик с глазами цвета виски ответил ему дрожащей улыбкой. Всё же... Здорово было чувствовать себя нужным. Даже если это лишь на некоторое время.

***

Ноа опаздывал. Время визитов давно закончилось, но ни одна медсестра не попросила ребёнка уйти. Мелисса дала коллегам знать о том, что мальчик ждал отца, да и Клаудия достаточно долго была в больнице, так что многие были в курсе их семейной ситуации. Часто в глазах врачей и медсестёр была жалость, когда они говорили со Стайлзом. Мальчик всё никак не мог понять, благодарен он им за проявление эмоций - или обижен? В любом случае, он старался избегать взглядов, рассматривая линолеум или свои поношенные кроссовки. Сейчас же больница затихала перед ночной сменой. Работники завершали дела, подготавливая всё необходимое для заступающих сменщиков. Ужин был подан несколько часов назад, и коридоры были наполнены лишь эхом телевизоров из приоткрытых дверей. Запах дезинфицирующих средств терзал нос мальчика, и Стайлз пытался убедить себя, что это и было причиной слёз, скопившихся в уголках глаз - просто реакция на сухость и химию. Впервые за последние дни Клаудия спокойно лежала в постели. Взглядом ястреба Стайлз следил за движениями грудной клетки его матери - вверх, вниз, вверх, вниз, так же размеренно, как прилив - за каждым вдохом и выдохом, пытаясь понять, правда ли Клаудия спала, или просто притворялась, что без сознания. Свет луны смягчал всё то, что с ней сделала болезнь: Стайлз видел ту женщину, что покинула его месяцы назад, а не то, что осталось от неё, не этот скелет. Ни искажённые черты, ни впалые щёки, ни серая кожа не могли проявиться в этом свете. Как только мальчик понял, что ему никогда не удастся вернуть ту мать, что он потерял, он будто сдался. Она с таким же успехом могла быть мертва и похоронена с того самого момента, когда она впервые отвернулась от него и попыталась утопить своего пятилетнего сына. С того времени в его чувства будто въелась горечь предательства, настолько сильная, что она лежала тяжким грузом на сердце. Стайлз не доверял своей матери. Он так же стал задумываться, любит ли он её так, как прежде. Она... она стала другой. Она пыталась навредить ему каждый раз, когда видела. Его отец отводил глаза вместо того, чтобы восполнить то, что разрушила его жена, и пытался убедить его, что мама любит его, что она не хотела, что она не виновата, что всё изменится в лучшую сторону со следующим лекарством. И следующим. И тем, что будет после... после... после. Будто бесконечная литания этих "после", к которой Стайлз стал абсолютно глух. Это – не его мать. Существо, смотрящее на него, было чуждым и жестоким нечто, пытающимся навредить ему. Стайлз не мог не задаться вопросом, как его мать отреагировала бы, увидь она, чем станет в будущем: женщина, которую он помнил, из тех воспоминаний цвета сепии, пронизанных ощущением любви, та, что приносила с собой только любовь... она была бы в ужасе. Она сделала бы всё возможное, чтобы предотвратить это. Это – не его мать. Мальчик переплёл свои пальцы с пальцами Клаудии, и ответное касание было ужасно слабым. Она была под сильнейшими успокоительными, накачана обезболивающими и нейролептиками, и она была всем тем, чем не являлась мама мальчика. Стайлз ненавидел её в этот момент, найдя в себе силы признать эту жгучую правду: ненавидел, что от него отказались, ненавидел то счастливое будущее, которое у него отняли, ненавидел тот факт, что его мама родилась сквибом и что её магия обернулась против неё, против самой её сути. Он ненавидел тусклую тень существа, что ополчилось на весь мир – на него – пыталось причинить ему боль. Он ненавидел своего отца за то, что тот дал всему этому зайти так далеко. Ненавидел чувство долга, ненавидел чувствовать себя обязанным, потому что эта женщина должна была быть его матерью и не была ею... Он просто хотел, чтобы это поскорее закончилось. Он впился в руку Клаудии до синяков и снова потянулся к тому пылающему маленькому солнцу внутри себя, маленькому, но свивающимуся в новорожденные галактики, бесконечные, безграничные и могущественные, и когда он дёрнул за эти тончайшие нити, они поддались. Страх, сожаление, боль, ярость и предательство будто застряли у него в горле, но Стайлз всё же сказал два слова, которые однажды увидел в одном из дел отца. Выплеснувшаяся магия была пронзительной, карающей и такой же кровавой, как открытая, сочащаяся рана. — Авада Кедавра. И монитор сердцебиения пронзительно запищал.