A life long year

Сонный город, едем в пробке. Я в телефоне, ты хмуришь брови. Из магнитолы про гороскопы: Мол, Водолеи не катят Овнам. Я сравнил то, что между нами с вкладышем Love Is. Совпадение – 100 из 100, остальные летят в black list. Эй, летят в black list, на тебе завис - Ведь я верю в магию глаз, а не в магию чисел. Ванильной Coca-Cola пахнет на весь салон. Меня дурманит от тебя, как пьяного. И, детка, нет, я не просто в тебя влюблён - Я каждый день в тебя влюбляюсь заново!

(Адвайта)

Могильная плита вся завалена пожелтевшей листвой. Некуда бросить взгляд. Осень, мокрая и холодная, стоит за спиной, как будто палач и ждёт. А ты не знаешь, сколько у тебя есть времени… Шёпот всё ещё слышен отчётливо. Словно произносящий повторяет его, как мантру. Шёпот губ, потрескавшихся и сухих. Шёпот губ, которые не успели сказать всё вовремя… Что осталось? Осень. Она осыпается с деревьев на могилы и шуршит своими пожухлыми листьями странную песню, понять которую в силах, разве что, сумасшедший. Осень. Она заваливается в города и деревни, в самые отдаленные уголки земного шара, чтобы оповестить: «Лето прошло». Никому не придет в голову спрашивать: «Навсегда?». А если бы и нашелся такой чудак, то ответ последовал бы незамедлительно: «Навсегда». Ник сидел на земле, не обращая внимания на промокшую одежду. Не до этого сейчас было. Он так давно не приходил. Так долго не навещал её. Для него лето прошло навсегда. Ушло, утонуло, захлебнувшись в ярких закатных лучах, вспенилось на самом дне горьким осадком, что заставлял его, теперь уже женатого и имеющего детей, сидеть возле могилы умершей любовницы. Во всем виновата осень. Депрессия накрыла с головой, и он не мог никуда деваться от неё. Пытался сбежать, но понимал: некуда бежать, некуда идти, некуда спрятаться. Обрывки воспоминаний, которыми никого уже не удивить и не разжалобить. Всё, что у него осталось. От неё. Обрывки фраз, так и не произнесенных при жизни. Ни одной совместной фотографии, ни одного семейного ужина, ни единой совместной поездки и ничего, что могло бы выдать их отношения. Всё в голове. В сердце. Внутри. В собственном омуте памяти. Николас сгрёб часть листьев и положил лапу на надгробие. Холодно. А ведь когда-то он был уверен, что холоднее его сердца нет. И даже убедил её в этом. Или она только сделала вид, что поверила ему? Как нам порой легко отделаться от ненужных вещей? И как тяжело бывает потерять то, что на самом деле нужно было беречь, как зеницу ока? Уайлд никогда не позволял себе думать, что их отношения с Джуди могут быть нужными. Жизненно-важными. Они встречались тайком, по три раза в месяц. Иногда — реже. Они встречались на протяжении нескольких лет. Если быть точнее — больше десяти лет. Чего ему все эти годы не хватало? Теперь на этот вопрос он мог ответить честно: «Её не хватало, только её!», но как только она оказывалась рядом, он спешил уйти… И почему же сейчас он готов просидеть на сырой земле вечность, чтобы быть ближе, понимая, насколько глупо всё выглядит? Понимая, насколько закостенел в своем эгоистичном облике, но наплевав на то, что подумают о нём люди? Николас провел по выбитым на граните буквам «Джуди Хоппс. Спи спокойно. Спасибо за то, что ты была в моей жизни». Эти слова не его. Конечно, нет. Он бы не стал так афишировать их связь. И компрометировать себя. Это была идея одного кролика, что жил с ней по соседству. Правда, Николас знал, что инициатором слов, идущих после даты рождения и даты смерти, стал как раз Гидеон Грей. На похоронах его (Ника) тоже не было. Лис не смог появиться на кладбище раньше, чем через год. Зверополис, и вся его «эпопея» с двумя напарниками-героями, закончился. Победа над преступностью, награждение… Это его не коснулось. Николас тогда, вместе с матерью, сильно испугавшейся преследования, переехал в заброшенный край диких просторов на побережье Шотландии. Тогда никто не знал, что лучшая в отделении полиции Джуди Хоппс, ставшая одной из тех, кого узнавали позже на улицах, была его любовницей долгое время. Потом было сложное дело, его некомпетентность и позорное увольнение. С последующим вынесением приговора. Однако, что бы там ни каркали, но в некоторых вопросах, Николас полагался только на себя. На свою интуицию и на свои желания. Ему не запрещали заводить любовниц-крольчих, только напоминали, чтоб лис был осторожнее. И не лез в грязное видосмешение. Он не делился с ней своими проблемами, не разговаривал о чепухе до рассвета, не приносил цветов, не интересовался её делами (практически не интересовался), никогда не навещал её дальних родственников, которых она очень любила… Просто приходил. Ради секса. И не только. Однажды он завалился к Джуди в стельку пьяным, и секса даже не было. Она лишь смогла уложить его в постель и кое-как раздеть. А утром нужно было сломя голову нестись на новую работу… Зато, он за всю долгую перипетию этих непростых отношений сделал полезное дело — не дал Хоппс связаться с мудаком-кроликом. Гидеон Грей. Уайлд не знал, какой эпитет можно подобрать ещё точнее, чтоб передать весь трагизм этого словосочетания. Он (Ник) случайно узнал о том, что Хоппс задумала встречаться с Гидеоном, который в свою очередь, послал (далеко и надолго) сво подружку-лисицу. Пройдоха-лис начал чаще бывать у Хоппс, таскать её по выставкам, музеям, театрам, начал оставаться на ночь. Сперва, как друг, разумеется. Николас не думал, что способен на ревность. Только в тот день, когда он с женой выходил из кафе, и увидел их вдвоём на противоположной стороне улицы, держащихся за руки, его вывернуло наизнанку. Он снова напился до зелёных чертей, спровоцировав драку и загремел на несколько суток. Николас почти не удивился. Впрочем, он позже обмолвился, что в этот раз Грей не угрожал ему и не обзывал «вонючим трусом». Держался степенно и с достоинством. Попросил его самого разорвать эти отношения. Понял ли он? В той мере, в какой смог, конечно. Николас был уверен в этом. Да и Хоппс никогда не считалась дурой. Напротив. А жизнь, она бывает преподносит разные сюрпризы, и выкрутасничать, стараясь выбраться из кандалов за счет других, не было её прерогативой. Грей, чертов Гидеон Грей, как раз, и научил её жертвовать собой ради блага остальных. Зачем, сука, он это сделал? Николас терпеть не мог тех, кто вешал свою «карму» на плечи близких, оправдываясь тем, что в одиночку не справиться. Николас вдруг почувствовал себя хуже, чем утром, когда ещё только собирался сюда, на кладбище. Голова болела у него частенько, но Ник не принимал лекарств, которыми запаслась его жена в одной из продвинутых клиник. Ситуация осложнилась после рождения третьего. Врачеватели предупреждали их, что могут возникнуть разные рецидивы. На таком количестве отпрысков настоял Ник. Он с такой параноидальной страстью относился к наследованию, что, узнав о том, что в любой момент может начаться война между хищниками и травоядными, решил — наследников много не бывает. Два мальчика и девочка. Николас любил своих детей. Не знал, насколько сильно и как определять критерии отцовской любви вообще, но с уверенностью говорил «спасибо» судьбе и жене за них. А она так и не познала счастья. Этого великого счастья — стать матерью. За то время пока они общались в неофициальной обстановке, Николас запретил Джуди заводить интим ещё с кем-то. И, даже если бы, она не удержалась от соблазна, то всегда предохранялась. Слава всем богам, мозги всегда были при ней. Кто ж мог знать, что она опоздает? Лис потёр глаза. Опять провел лапой по шероховатой поверхности мраморной плиты. Тишина кладбища давила на него. Сейчас он возненавидел её. Тишину. Мёртвую. Страшную. Безвыходную. И если бы не ветер, треплющий целлофановый пакетик, что висел безжизненным кульком на ветке дерева возле соседней могилы, то, наверное, сошёл бы с ума. Ника обвиняли в эгоизме. Все кругом. И знакомые, и чужие. Смотрели на него и презрительно отворачивались. Даже тогда. Раньше. А лис не мог понять, почему. Что такого он сделал, когда решил, что Хоппс должна быть с ним. Пусть не так, пусть не навсегда, пусть неофициально, но должна… И какой это эгоизм, если он видел, что ей хорошо? Ей было хорошо с ним. Она не просила большего. Никогда. А теперь, когда Джуди не стало, Ник вдруг понял: будь он чуть более хладнокровным и эгоистичным, он мог бы спасти её. Взять и запереть, к примеру, в подвале. Заковать в цепи и знать, что та, которую он так хочет, никуда не денется. Эгоизм — вещь полезная. Думая только о себе, человек не всегда делает хуже другим. Но ему отплатили той же монетой. Джуди стала эгоисткой в тот день, когда умерла. Посмела оставить его. Одного. И в её квартирке на окраине Зверополиса, где он бывал чаще, чем дома, всё напоминало ему о том, что больше она не вернётся. Не войдёт и не обнимет его сзади, молча положив подбородок на его макушку. У Ника остался ключ. Когда родители крольчихи приводили квартиру в порядок, они спрашивали, есть ли у Ника какая-то информация о сбережениях или о чем-то вроде этого, но Уайлд отрицательно качнул головой. Ключ от её квартирки он оставил у себя. И не позволил менять замок. А уж когда Грей решился сдавать площадь в аренду, Ник не выдержал — разбил ему морду. В очередной раз. В отместку Гидеон не пустил на похоронную процессию. Назвал неправильную дату и вообще, велел следить за ним. Николас ушел в тень на год. Не появлялся рядом с кладбищем или с любым другим местом, где могли бы жить воспоминания о Джуди. Подол стеганного пальто уже промок насквозь. Николас не пошевелился. Лишь достал уголь и написал на надгробие: «Прости меня, Джуди, — слова появились чуть ниже тех, что уже имелись. — Прошу, пожалуйста, прости…». Когда Ник покидал кладбище, ветер стих. Огромные сосны, посаженные здесь задолго до основания Монастыря в округе, замерли, словно и не должны шевелиться. Шелест листьев, осыпающихся с молодых деревьев, тоже стал заметно тише. Он обернулся. Маленькая оградка ещё виднелась, если крайне сильно напрячь зрение. Она выглядела новой и не вписывалась в этот «мрачный интерьер» с покосившимися странными могилами, на которые не приходили лет, этак, пятьдесят-семьдесят. Николас улыбнулся, прежде, чем сделать последний шаг за ворота. Он всегда улыбался, смотря на неё…