A life long year

Остановиться бы, ведь много не надо. Воды напиться бы, мне это так надо… Старая музыка, всё будет непросто, Но ты теперь поняла — ты стала взрослой. Нева, Нева, Нева… Унесла водой — принесла слезами; И неважно, что будет с нами. Нева, Нева, Нева… Перевёрнутое небо. Я не обиделась, ты просто не понял. Такое старое видео, ты весь, как на ладони. Красивая музыка, и нам будет непросто — Я теперь поняла, я стала взрослой! (Е. Ваенга)

«Во многих смыслах работа критика проста — мы ничем не рискуем, но ставим себя над теми, кто приносит себя и свой труд на наш суд. Сокрушительные разносы приятно писать и читать. Но мы, критики, должны бы признать, что в общей картине мироздания любая гадость, вероятно, важнее, чем вся наша критика в её адрес. Однако, порою рискует и критик. В тех случаях, когда открывает что-то новое и встаёт на его защиту. Мир часто несправедлив к новым талантам, новым произведениям. Новому нужна поддержка. Вчера вечером я испытал нечто новое — удивительное блюдо из совершенно неожиданного источника. Сказать, что и блюдо, и творец, изменили мои взгляды на высокую кухню — значит не сказать ничего. Они потрясли всё моё существо. Я не скрывал, что презираю знаменитый девиз повара Гюсто — «Готовить могут все!», однако, лишь теперь я до конца понял, что он имел в виду. Не всякий становится великим художником, но Великий художник может прийти ниоткуда. Гений, готовящий в ресторане «Гюсто», имеет самое низкое происхождение. Но, по моему мнению, это лучший шеф-повар Франции. Скоро я вернусь в «Гюсто» для новых открытий. (Антуан Эго)

Колетт в очередной раз перечитала статью. Она не могла в это поверить. Точнее, верила с большим трудом в то, что она не осталась в ресторане, когда отчаявшийся Лингвини умолял. Как выяснилось, нечего было бояться самого грозного кулинарного критика. Он оказался тряпкой. Колетт всё равно не смогла бы смириться с тем, что их, опытных поваров, смогли с лёгкостью заменить на каких-то грязных крыс. Девушка смяла газету и сердито отшвырнула её. Её душила злость. На всех вокруг. На столике лежала её новая форма — идеально белый фартук, выпендрежный почти что клоунский колпак, перчатки, бейджик. Её с руками взяли в ресторанчик быстрого питания. После разгромного закрытия «Гюсто» прошло чуть больше нескольких месяцев. Каждый вечер двери забегаловки, где всегда пахло дешевыми сосисками и острым соусом, открывались, пропуская толпы орущих детишек, их родителей, бомжей, и простых работяг, которые пашут на заводах. Колетт, не привыкшая к такому контингенту, поначалу впадала в ступор от частоты заказов и частоты замечаний, и откровенного хамства. Позднее она привыкла к нагрузкам, хоть и не таким интенсивным, как на кухне пятизвездочного ресторана в центре Парижа, но всё же весьма выматывающим. Вкупе с охамевшими коллегами, вся окружающая обстановка не выглядела какой-то из ряда вон выходящей. Она почти привыкла. А ещё сюда каждый вечер наведывался Живодэр. Как специально — приходил, заказывал на десятерых, но не притрагивался к еде. А Колетт получала выговоры за то, что не подбирает объедки с тарелок, и шеф-повару (да, и в таких местах есть столь уважаемые должности) не наскрести на «завтрашнее меню». Пару раз Колетт пыталась решить всё мирным путём, но как показывала практика, этого никогда не стоит делать, если ты уже знаешь, что человек — дерьмо. Без сомнений, Живодэр когда-то блиставший на кухне у Гюсто, смог бы понять Колетт — они оказались в одинаковом положении, — однако мужичок предпочел войну. Он катал жалобы на заведение с таким постоянном, что можно было подумать, будто он всегда питался такими отбросами, раз теперь так возненавидел фаст-фуд. В последний свой визит Живодэр не только устроил скандал в очереди, но и оскорбил Колетт. Такого она уже стерпеть не могла — залепила ему в рожу что пришлось. А пришлось кое-что смачное — кастрюля с помоями. Колетт обмакнула тряпку в ведро с водой — ей предстояло в одиночку убрать всю закусочную за пару часов до открытия. То, что у неё убрали последнюю доплату, её мало волновало — больше всего она бесилась от осознания, что сегодня эта пародия на человека снова придёт. И будет сидеть, как король на троне, а она не сможет ничего сделать — ведь долбанные клиенты всегда, мать их, правы! Уборка не была слишком сложным делом. Колетт никогда не гнушалась такой работы, конечно, лучше, когда её выполняли другие, но и у Гюсто не всегда было всё гладко. Колетт помнила, как её принижали повара в первый год работы. Как смеялись и пересаливали её блюда. Как она краснела, и как сам Огюст Гюсто хлопал её по плечу, говоря: «Не только сталь закаляется в огне!» Колетт и в самом деле чувствовала себя брошенной в печь. Порой разборки выходили за рамки служебных инструкций: она однажды так разозлила Ларусса, что он схватился за нож и метнул в… стену. В неё (Колетт) не попал, но на всю жизнь дал понять, что может разъярённый повар. Часы пробили ровно шесть. Колетт выдохнула — она закончила вовремя. Повара стали прибывать один за другим, весело переговариваясь и тыча пальцами в вымокнувшую и уставшую Колетт. Вскоре пожаловали первые посетители. И — какая радость — Живодэра в первых рядах сегодня не было. Колетт привычно возилась с гамбургерами, стараясь не пережарить десять раз замороженное-размороженное куриное филе, как вдруг менеджер взял её за локоть и отвел в сторону. — Поздравляю тебя, дорогуша, — процедил он. — Твои выходки привлекли ненужное внимание. Вот теперь иди и расхлебывай. Колетт недоуменно пожала плечами. Вытерла руки о фартук и направилась в зал. В спину ей донеслись слова, от которых внутри всё вскипело ещё пуще прежнего: — Здесь Антуан Эго, — менеджер в мятом костюмчике только старался выглядеть спокойным. Колетт знала, что парнишку (а был он молоденьким и неопытным) вот-вот удар хватит. Как и Лингвини когда-то. — Один Дьявол знает, что у него на уме. Никаких резких заявлений. Слышишь? Иначе увольнение по статье тебе Раем покажется. — Что ему предложить? — Колетт взяла у официанта, валяющегося в полуобморочном состоянии, меню. — У нас сегодня только вчерашний суп. С протухшей цветной капустой. Вряд ли это поможет ему настроиться на нужный лад… — Да хоть себя предлагай! — зашептал менеджер, отчаянно краснея и жестикулируя. — В кисло-сладком соусе. Если купится, то картошка фри за счёт заведения. Ясно? Иди уже! — Да иду я, — раздраженно фыркнула француженка. — Иду. Колетт уверенной походкой преодолела холл для обслуживающего персонала и вышла в небольшой зальчик. Посетителей было не так и много. Однако все взгляды были устремлены на неё. Кроме одного. Одна пара глаз застыла полностью неподвижно, и это выглядело по правде сказать, ужасно. Колетт Тату подошла к Эго со спины. Он сидел, скорчившись как знак вопроса. Искривление позвоночника (как поняла Колетт) — единственный изъян в этом человеке. По его собственным убеждениям. Во всяком случае. — Добрый вечер, мсье Эго, — сдержанно и с максимально приветливым выражением на пылающем лице, произнесла Колетт. — Мы рады вас приветствовать в нашем… — Не трудитесь так, — его тихий, хриплый голос так и веял холодом. Могильной чернотой и вечной простудой. — Мне не нужна лишняя информация в мозгу, поскольку ваше… заведение, если можно так выразиться, всё равно не входит в список моих приоритетов. И если бы на землю упала комета, и оставалось жить не больше минуты, я бы не стал тратить её на то, чтобы вспомнить это чертово название. — Как скажете, — кивнула Колетт, отметив, что Антуан будто погружен в транс. Его глаза по-прежнему смотрели сквозь неё и других посетителей. Губы потрескались, и на них явно был налёт от ментоловых сигар. — Что будете заказывать? — Верёвку и мыло сможете? — вдруг усмехнулся Антуан. — Простите? — заморгала Колетт. — Минералки, — мужчина сразу отвернулся от Колетт, и принялся нервно постукивать костяшками пальцев по столешнице. — Без газа. — У вас всё в порядке? — рискнула обратиться к Эго снова покрасневшая Колетт. — Прошу прощения, что лезу не в своё дело, но… Антуан не ответил. Он медленно повернулся и поднял свои почти пустые глаза на девушку. Её всю передёрнуло. Этот человек был в шаге от смерти. Колетт испугалась, что если сейчас не выполнит его заказ, то, возможно, убьёт. — Только минералка? — поспешно выпрямилась Колетт. — Больше ничего? Колетт, словно трусливый заяц, из-за барной стойки наблюдала, как пьёт воду Антуан Эго. Она была очарована и разочарована одновременно. Почему-то с того самого момента, как он вошёл в эти двери, Колетт чувствовала его… настроение. Состояние. Разложение. Чувствовала его самого. И это очень пугало. Стоило ей только глянуть на Эго, и в голове мгновенно вспыхивали не самые приятные картинки — вот он идёт по мостовой, и останавливается возле спуска к воде. Перегибается через перила, будто хочет посмотреться на воду, но разжимает руки. Затем перевешивается настолько, чтоб упасть… Колетт тряхнула головой. Антуан допил стакан. Допил его с прикрытыми от наслаждения глазами. Осушил его за два больших глотка. Как странник из пустыни, который не видел воды несколько дней. Тату остро чувствовала, что у неё во рту тоже пересохло. — Где у вас книга жалоб и предложений? — Эго провёл указательным пальцем по ребру стакана и закинул ногу на ногу. — Я думаю, что вам не помешает реклама от моего имени, верно? — Смотря какая реклама, — заметила Колетт, опуская глаза. — Зная ваши способности, критическое мышление и завышенную самооценку, мсье Эго, я осмелюсь сказать, что вам не сделает честь унижение и так только ленивым не униженного кафе. — А может я хочу написать вам рекомендацию? Колетт нервно поправила свой бейджик. — Ваша щедрость не знает границ. Только позвольте спросить: что я вам потом буду должна? — Кастрюлю помоев в лицо, — сказал Эго, выразительно посмотрев на Колетт. — Вас устроит? Или поторгуемся? — Вы рискуете своей репутацией связываясь со мной, мсье Эго, — не полезла за словом в карман француженка. — Вы сами писали в своей статье, что, вставая на защиту чего-либо, критик осознанно идёт ко дну. Но вам-то это зачем? — Если вы способны сотворить кулинарное чудо в этой дешёвой печи, — Антуан указал рукой в сторону закутка кухни, откуда вовсю валил пар. — То я вполне смогу отмыть свою подмоченную репутацию. — Простите, но я вам не крыса, чтоб сотворить шедевр в этой печи, — Колетт поджала губы. — Я — человек. И это мой порок. И всё что угодно. Но только не дар. — Сколько? — Эго полез за портмоне. — Считайте, что минералка за счёт заведения, — ответила Колетт, и ей стало ещё хуже, чем после оскорбления Живодэром. — Для вас — всё, что угодно. — Мне расписывали слишком страшную картинку, — вздохнул Эго, собираясь уйти. — Но я почти не разочарован. Вам спасибо. — За что? — растерялась она. — Просто я должен был кому-то это сказать. Хоть однажды, — в глазах Эго на миг проскочили искры жизни. А Колетт стало не хватать воздуха. — Раз не успел сказать тому, кому обязан многим. — Вы очень плохо выглядите… — Потеря страсти к тому, чем ты занимаешься — вот что страшно, — отрезал Антуан Эго. — Запомните. — Вы кого-то… потеряли? — Колетт в один момент поняла всё. — Стержень, — Эго грустно улыбнулся. — Сегодня умерла моя мать. И в полной тишине он покинул кафе.