A life long year

— Я знаю, что не должен был так срываться. — Антуан, увидев ошалевший от его извинений взгляд Колетт, решил разъяснить ситуацию. — Мне очень жаль, что вы застали меня в приступе гнева. Должен признать, меньше всего я бы хотел на старости лет так портить свою доселе почти безупречную репутацию. Особенно перед дамой. Колетт вспомнила рассказ Франса о том, что у Эго бывают самые настоящие истерики, во время которых он готов уничтожать всё, что попадётся под руку. — Со всеми бывает, — наконец выдавила она, смотря себе под ноги. — Вы останетесь? — с едва уловимой, почти призрачной, ноткой надежды, спросил Эго. А может, это только показалось. — И мы сможем забыть об этом моменте. — У вас новые неприятности? — Колетт, смущаясь, забрала вещи из рук Эго. — Вы узнали что-то такое, отчего пришли в бешенство? И принялись крушить свой собственный кабинет? — В бешенство я прихожу всякий раз, когда задумываюсь, насколько мы, люди, деградировали за последние даже сто лет, — философски ответил он. — А хороших новостей у меня не было уже очень давно. Поэтому — глупо было бы надеяться, услышав голос следователя, на что-то радостное. — Может, вам изменить точку зрения на некоторые вещи? — Колетт осмелилась поднять на него взгляд. — Мир быстро никогда не изменится, но мы — вполне можем. — Большинство правит миром, а не отдельные личности, мадмуазель Тату, — вздохнул Антуан. — Ты можешь сколько угодно быть добрым и благородным, но против большинства не попрёшь. Задавят. Это значит, что для изменения мира, нужно, в первую очередь, изменить эту серую массу, под названием «большинство» и лишь затем пытаться изменить себя, чтоб соответствовать новым стандартам. Но этого никогда не добиться. Это утопия, полагаю. — Но если бы никто и никогда не шёл против системы и против большинства, то не было бы на свете ни героев, ни злодеев, мсье Эго. — Колетт решила оставить последнее слово за собой. — Скажете, нет? Антуан прищурился. — Возможно. Но это лишь кусочки паззла. — Да, верно, — подхватила Тату. — Но если мы все вместе возьмёмся и… соединим все эти «отдельные кусочки», то вполне может получиться что-то путное. Не согласны? — Должен признать, с вами не так и просто спорить. — Да нет, какой тут спор — просто сказала, что думаю, — залепетала Колетт. — Тогда я скажу иначе, — Эго посмотрел ей прямо в глаза. — Я бы хотел с вами поспорить насчёт того или иного положения дел, однако, признаю — вы сумели подкинуть мне некую пищу для размышлений. Конечно, всё это я знал и до вас, но… вы смогли преподнести это таким образом, что я задумался. В доме стало холодать. Антуан принёс дрова. Колетт тем временем убирала со стола. Когда она задвигала его обратно в угол, то с настенной полки упала небольшая коробочка. Пока Эго был занят топкой печи, Колетт улучила момент, чтобы заглянуть в неё. Там обнаружились детские рисунки и коллекционные фигурки бегемотиков из «Киндер-Сюрприза», очевидно, принадлежащие Антуану Эго. — Что ж вас руки-то так подводят, или это голова им покоя не даёт? — съязвил Эго. — Вам не говорили, что копаться в чужих вещах — верх невежества? — Что?! — Колетт резко обернулась, и от неожиданности стукнулась лбом о грудь Антуана, который очень тихо подошёл сзади. — Э-э-э… нет, вы не так поняли… коробка упала, и я просто… — Да-да, — кивнул он с видом, будто поверил. — Я так и подумал. Верните. Колетт, покраснев, как переспевший томат, мигом отдала ему коробочку. — А я думал, что она утеряна. — Эго осторожно провёл пальцами по резной крышке. — Значит, мама её сохранила. — Мамы — они такие, — Тату слегка улыбнулась и отошла в сторонку. — Они бережно хранят то, что нам кажется неважным и изжившим себя. Но на самом деле — только это и важно. — В детстве я увлекался сборкой металлических моделей. А это давали в подарок к каждой отдельной коробке с деталями, — Эго открыл крышку и кивнул на фигурки. — Шоколад мне нравился куда больше, чем эти игрушки. К тому же, я так и не собрал всех. — Я тоже собирала, — как бы между прочим вставила Колетт. — А каких фигурок у вас нет? — Не хватает бегемота-кока и капитана судна, — наклоняясь и разглядывая вещицы, сказал мужчина. — Коллекция, насколько мне известно, процветает и по сей день. Значит, это ещё не всё. — Да, точно не всё, — улыбнулась Колет. — У меня племянник до безумия любит «Киндеры» и «Лего». Как и любой ребёнок. А родители потом разоряются. — Сколько ему? — Эго и сам не понимал, что с ним происходит. Он никак не рассчитывал на такую душевную беседу. — Я не знал, что у вас есть братья-сестры. Точнее сказать — не думал об этом. — У меня младший брат. А племяннику сейчас три, — Колетт подошла поближе к аккуратно сложенной печке и погрела руки. Они у неё в последнее время часто мёрзли. И с тех пор, как она ушла из кухни в «Гюсто», стали трескаться от любых моющих средств. — Редко видимся, к сожалению. — Как показывает жизнь, в том числе и моя, не стоит экономить на времени, которое можно провести с близкими, мадмуазель Тату, — с грустной интонацией сказал Антуан, убирая найденный клад из детства. — Лучше дать больше, чем опоздать. В первом случае от вас ничего не убудет, а во втором — вы будете жалеть, как никогда. — Что ж, пора ложиться. — Колетт неловко потопталась на месте. — Завтра сложный и долгий день. Нужно подготовиться. Первое собеседование у меня в понедельник. В ресторане «Ледойен». Там весьма строгий отбор. Франсуа обещал мне… Антуан при этих словах резко и удивлённо вскинул брови. — … помочь с устройством на работу, — сразу поправилась Тату. — Просто порекомендовать им мою кандидатуру. — Всё же решили, что «хот-доги» не для вас? — Антуан согласно кивнул. — Я тоже так считаю. Кстати, о ночлеге… Байо я уложил наверху. Там места с гулькин нос, поэтому… — Поэтому — что? — вытаращилась на него Колетт, уже не зная, чего и ожидать. — Прекратите так смотреть, это даже невежливо. — Антуан, наверное, впервые на своем веку, смутился и отвёл тёмно-голубые глаза. — Если вы не намерены слушать храп и дышать перегаром Байо, то я лишь хотел вам предложить… свою бывшую комнату. Я постелю там свежее белье. — Благодарю, — от сердца у Колетт сразу отлегло. — Вы очень любезны. — Вам просто повезло, что я почти не сплю ночами, — отрезал Эго, возвращая бледному лицу непроницаемость и суровый критический взгляд. — Обычно я таких исключений не делаю. Ни для кого. Колетт умывалась бодрящей ледяной водой на улице, когда Адам, после вечернего туалета, должно быть, резко выскочил из кустов. Освещения в этой глуши было, чего и говорить, мало. Такая собачина могла напугать уже одним своим видом. А уж когда с лаем на тебя — кошмар сущий. Колетт поскользнулась и шмякнулась на деревянные мостки. — Встать можете? — Антуан Эго, встревоженный, насколько вообще это было для него возможно, присел на корточки рядом. — Как вас угораздило? Только этого мне и не хватало. — Да всё, вроде, обошлось, — Колетт, сжимая зубы, чтоб не поддаваться боли, попыталась подняться. Но не тут-то было. Копчиком она здорово шарахнулась, и ноги теперь подкашивались. — Наверное, пройдёт сейчас. — А если не пройдёт? — Ну, тогда… — Будете здесь ночевать? На сырой земле? — опередил с догадками Эго. — Может, я доползти смогу… Антуан закатил глаза и издал нечленораздельный звук. И затем велел ей опираться на него. — Нет ничего хуже, чем упасть назад, когда… Колетт вложила свою мокрую ладошку в холодную руку Антуана. И где-то там, на подсознательном уровне, её прошиб страх, ещё больший чем от падения. Страх от этого момента, когда она касается самого Антуана Эго. И в голове вихрем пронеслась одна-единственная мысль: «А многим ли это вообще позволено?» Но она теперь в их числе. Вот так просто — берёт и касается. Точнее, касается по острой необходимости, но… — Когда — что? — Антуан уже дёрнул её на себя и поставил на ноги, чуть поддерживая. — Мадмуазель Тату? Колетт резко подняла голову и столкнулась с ним взглядом. — … когда не видишь, куда летишь. И не знаешь, как удержаться. — Согласен. Неприятно. — Эго резко оглянулся на Адама, который, почуяв свою вину, поджал хвост и сел на крыльце, опустив голову. — Как вы? — Лучше, — Тату кивнула. — Спасибо. — Сами сможете передвигаться? Стоило Колетт едва кивнуть, Эго тут же отпустил её и убрал руки в карманы брюк, будто его током могло дёрнуть. — Да, я дойду сама, — сказала девушка. — Ещё раз большое спасибо. Прихрамывая, она добралась до маленькой комнатки в конце коридора на первом этаже. Там призывно горела настольная лампа. Светло-серые обои местами отклеились, большой письменный стол слегка покосился, разного рода книги на полках запылились, но это не мешало воспринимать интерьер серьёзно. Наоборот. Здесь не было никаких вычурных цветов в отделке пола и потолка, больших гардеробов, плакатов на стенах, тем более — игрушек в углах, и даже занавески — плотные и однотонные — уже говорили о том, что здесь обитал вполне себе взрослый человек. А ведь Антуан провёл здесь большую часть своей жизни. И детство в том числе. С мыслями, подобными этой, Колетт провалилась в сон. А утром проснулась оттого, что кто-то отчаянно дышит ей в ухо. Она открыла глаза, и поняла, что это Адам. Пёс сидел у кровати и рассматривал её лицо с маниакальной страстью и желанием лизнуть. Колетт, конечно, польстило его внимание, но все же она была больше смущена, чем рада. Откинув одеяло, которого она не помнила, во всяком случае, когда засыпала, Колетт обнаружила синяк на ноге и весьма болезненные ощущения в пятой точке. В комнату со стуком заглянул Байо. Он выглядел ещё помятым, но уже почти идеально трезвым. И то хорошо. — Поварёшка, прости, — он приблизился к кровати и вытащил из-за спины небольшой букетик из полевых цветов. — Знаю — я свинья. Антони уже рассказал, как ты хрястнулась из-за этой наглой морды. Байо потрепал Адама по голове. — Сильно болит? Не сломала хоть ничего? — Нет, не сломала, — вздохнула Колетт. — Боженька отвёл. — Тогда — марш завтракать! — оживился Франс. — Составь компанию своему спасителю. — В смысле? — В смысле — он всегда злится, если я не присоединяюсь. Хоть и бывает это редко. Но мне кусок в горло не полезет уж точно. Я лучше минералочки хлобыздну. А вот Антони чтит истину под названием: «Завтрак съешь сам!», так что — у тебя выбора нет! Колетт полюбовалась цветами и принялась одеваться. — И поторопись! — крикнул на выходе Байо. — Антони долго не мусолит! Не оставит ведь тебе! Колетт не помнила, как заснула, но зато вспомнила, что под утро сильно замёрзла, и, видимо, Эго — кто бы мог подумать, — укутал её этим самым одеялом. С кухни доносились запахи молока и овсяных хлопьев. Колетт не особенно любила каши, но от здорового образа жизни и питания не стоит ждать сногсшибательных изысков и вкусовых ощущений. Поэтому — смириться с кашеварварством ей пришлось. Её взору предстал Антуан Эго возле маленькой переносной электрической плитки. Большая печь уже остыла, а топить снова было бы нецелесообразно. В окна бился солнечный свет. Эго щурился и все время поправлял свои очки. Колетт отметила, что ему идёт передник и полотенце на плече. Даже очень. Он, увидев её, ничего не сказал, а лишь кивнул. Тату последовала его примеру. — Колли, мой сотовый у тебя? — Байо, одной рукой застегивая пиджак, а второй расчесывая непослушные светлые волосы, обратился к подруге. — Мне надо в офис позвонить. Узнать кое-чего. Каша в исполнении грозы всех кулинарных деятелей Франции оказалась просто божественной. Колетт признала, что это — вкуснейшее блюдо, из всего что она ела когда-либо на завтрак. Или это после болезненного падения и весьма беспокойной ночи у неё такой аппетит прорезался? В любом случае, запах этой каши кружил голову и заставлял рот наполняться слюной. — Колли, можно тебя на секунду? — Байо увидел, что она уже доела. — Что такое? — обеспокоенно вышла к нему в коридорчик Колетт. — Как вы вчера с Эго всё уладили? — Байо прислонился к косяку. — Он хоть извинился? Или это ты передумала уезжать? — Извинился. — А ты сразу и извинила? — Франсуа качнул головой. — Могла бы и пообижаться чуток. Тогда бы он думал, прежде, чем оскорблять. — Мне этого совершенно не нужно. — ответила Колетт. — Хорошо, что вообще осознал. А то, судя по твоим же рассказам, совесть — это не про него. — Нехорошо получилось вчера, что и говорить, — Байо потупил зелёные глаза. — Колли, не сердись, я тебе компенсирую. — Молчи уже, — Колетт ткнула Франсуа в бок. — Тебе перед Эго надо бы извиняться, а не передо мной. Ты ж его приехал поддерживать, а сам накидался и спал. — Скажу тебе по секрету, — наклонился к её уху Франс. — Я должен Антони весьма крупную сумму. — Почему-то я так и подумала. — А ещё я когда-то действительно ставил перед собой цель свести его с хорошей девушкой, которую он полюбит и будет, наконец, счастлив. — И как — успешно? — Издеваешься? — обиделся Байо. — Нет, конечно же. Колетт только вздохнула. — А зачем ты мне всё это рассказываешь? Франс? — Видимо, эмпатия, вызванная непомерным количеством выпитого алкоголя, даёт о себе знать, — сказал Байо. — А вообще, Колли, зная тебя уже больше двух с половиной лет, я могу смело сказать, что ты — одна из немногих моих близких людей, которым я могу открыть всю правду. Ту правду, которой нам так не хватает в этой фальшивой жизни. — Ой, всё, — усмехнулась Колетт. — Философ проснулся. Мы вчера с Эго тоже имели удовольствие пообщаться на тему мироздания и пропажи общества в целом. — Даже так? — Байо приложил палец к губам. — И я бы присоединился, знаешь ли… — Нам и вдвоём было хорошо, — шутливо заметила Колетт. — Антуан Эго — это ведь мощный интеллект, помноженный на острый сарказм и псевдо-циничное восприятие действительности. Просто взрыв, если честно. — Я рад, что ты оценила. — А уж я как рада… Байо тут же глянул на неё с хитрым прищуром. — А если без шуточек, то что его так подкосило? — спросила Тату, резко перестав улыбаться. — Что могло такого произойти? — Тебе это и правда надо? — Я серьёзно опасаюсь за его моральное здоровье. Франс, ты ведь тоже не слепой. Сам говорил. — А тебе было все равно, — напомнил Байо. — Помнишь? — Считай, что ты меня убедил посмотреть на Эго под другим углом. — Да уж, — выдал Байо. — Сто восемьдесят. Самое то. — Франс, будь ты хоть сейчас серьёзным! — Или сразу на триста шестьдесят загнёшь? — Франс! — Колетт нахмурилась. Антуан тем временем выпил крепкий кофе и докармливал Адаму шашлычные кости. Чавканье и чмоканье поднялось несусветное. Даже Колетт и Байо поморщились. — Я надеюсь, что вы с ним больше меня не обсуждали? — А чего тебя обсуждать? — пожал плечами Байо. — Были разговоры и похлеще. — Но он ведь не догадался, что ты нас хотел свести? — Колли, Антони вовсе не дурак, — сказал Байо. — Конечно, догадался. Но я тебя тогда, ещё в машине, услышал и честно попытался всё перевести в шутку. — Просто блеск! — Колетт принялась тереть виски. — И как мне теперь ему в глаза смотреть?! — А чего ты так занервничала-то? — Франс, я не знаю, что со мной происходит, — с кислой миной сообщила Колетт. — Правда. У меня настроение и желания меняются так часто, как у беременной! Боже, что я несу?! Байо только усмехнулся. — Это провал, да? — Колетт глянула на друга. — Так, поварёшка, — Франсуа положил руку ей на плечо. — Только не говори мне сейчас, что ты за эту ночь успела понять, что Эго — выгодная партия, и тебе не помешает его захомутать. — Спятил? — она сбросила руку и побагровела. — Нет, конечно! Скажешь тоже — захомутать! — Тогда… что с тобой? — задумчиво посмотрел на неё Байо. — Это уже весьма интересно… И тут оба резко замолчали. Колетт уставилась в пол, как нашкодившая маленькая девчонка. Совсем рядом проскрипели половицы. Антуан прошёл мимо, направляясь свою комнату, чтоб переодеться. — Я не знаю, что со мной, — шёпотом отозвалась Колетт. Она прикрыла глаза. — И мне никак не хочется даже думать, что это может быть из-за Эго. Нет, Франс! Я отказываюсь в это верить! Уволь-ка! — Тебя уже едва не уволили с чёрным билетом, — с загадочной полуулыбкой, отозвался Франсуа. — Хватит с тебя, или нет? — Зачем ты меня сюда притащил?! — разозлилась Колетт. — Ну-ну, мадмуазель Тату, спокойнее, — проговорил Байо как заправский психолог. — Ваша проблема решается. Очень даже просто. — Как? — Банально, — фыркнул он, уже не кривляясь. — Приезжаем в Париж, и я веду тебя в хороший ночной клуб. У меня знакомый есть. Шикарное место. Ты пьёшь. Но не много. Так — для разогрева. А я знакомлю тебя с симпатичным пареньком, у которого папа — олигарх. Он везёт тебя к себе на виллу… и вы там… — Нет, — сразу пресекла Колетт. — Забудь, понял? — Вариант второй, — тут же выпалил неугомонный Байо. — Мы едем ко мне. Надираемся вместе. Смотрим медодрамку какую-нибудь. Делимся интимными подробностями прошлых романов. Потом ты плачешь у меня на плече, а я, как могу, успокаиваю. И затем, если ничего не помогает, — мы трахаемся. На утро ты будешь жалеть ещё больше, а я… — Байо, ты бываешь редким болваном, — в негодовании поджала губы Колетт. — Мда, такой шанс обламывается, — Франсуа растянул губы в улыбке. — Сам всё слил. Надо было интригу держать. — А третий вариант у тебя есть? — Конечно, Колли, — кивнул мужчина. — Мы всегда можем погрузиться в проблемы. В быт, который засасывает почище трясины болотной. Знаешь, решение проблем, особенно чужих, — это стопроцентный способ отвлечься от любовных утех. — Мне это подходит. — Тебе хорошо говорить, — хмыкнул Байо. — Ты же не юрист Антуана Эго! — А ты его юрист? — Колетт заморгала. — Сколько ещё я буду открывать Америку с тобой, Франс? — Ай, не спрашивай, — он махнул рукой. — Видимо, я никогда с ним не рассчитаюсь. Угораздило как-то кредит взять… — Вдруг и я смогу помочь? — Что я слышу, Колли? — Байо наклонил голову, заглядывая её глаза. — Кое-кто всё же решил перестать убиваться по бывшему и начать новую жизнь, полную других проблем? — Я и не убивалась по бывшему, — передразнила его Колетт. — Просто от той любви у меня остались лишь рожки да ножки. И вообще, Франс, я давно не испытывала сильных эмоций от общения с противоположным полом. Мда. Совсем тоскливо звучит. Верно? — Как это не испытывала? — Байо нахмурился. — А я тебе на что? С этими словами он подхватил Колетт на руки и закружил в тесном коридорчике. — А я разве не сильный? — он широко улыбался, сверкая весьма красивыми зубами. — Ну-ка, признавайся! Как тебе эмоции? — Франс! — Колетт, смеясь, но всё же, боясь очередного ушиба, крепко схватилась за его шею. — Отпусти, ненормальный! — Я, конечно, дико рад, что у вас обоих улучшилось настроение, но должен напомнить, что нам пора выдвигаться. Время — деньги, — Антуан, одетый с иголочки, стоял позади. — Верно, Франсуа? — Да, — смутился Байо, отпуская Колетт, покрасневшую до ушей, на пол. — Я мигом. Он бросился наверх по ветхой лестнице. Удачно ведь слинял, засранец. А Колетт стояла перед Эго, и готова была сквозь землю провалиться.