A life long year

Эльза всегда думала, что нет ничего больнее, чем видеть свою сестру несчастной. Нет. Это были ещё цветочки. Даже тогда, в детстве, когда она случайно задела её льдинкой. Когда Анна едва не умерла.

Раствори ты меня и закрой мне глаза…

А ещё Эльза думала, что нет ничего страшнее, чем осознавать свою опасность для окружающих. Нет. Даже тогда, когда она едва не заморозила весь Эренделл — бессознательно, почти не понимая, что делает. На самом деле страшнее и больнее было другое.

Я — твой сахар, а ты — моя вода.

Кто бы сказал ей об этом раньше — она бы не поверила. Рассмеялась бы в лицо. Или — за спиной. Как она сделала это, когда Анна на коронации представила ей принца Ханса. И сказала, что они, якобы, любят друг друга. Какой бред — Эльза никогда ещё ничего абсурднее не слышала. Но, вообще, и она, королева Эренделла, смутно представляла, что же такое любовь. Сказать честно — вообще не представляла. Вот оно — осознание. И самое больное то, что это правда. Горькая, постыдная, но правда. Правда в том, что мы, стараясь выглядеть лучше, чем есть, проигрываем. Без малейших шансов на победу. Так было и будет.

Сделай шаг в океан, упадём мы в обман…

Но весь ужас крылся в том, что Эльза не могла признаться Анне. Признать свои ошибки и простить саму себя. Вместо того, чтобы говорить с сестрой, она молчала. Вместо того, чтобы провести вместе время — уходила и запиралась. Вместо того, чтобы навсегда отказаться от довольно бесплодной, при данных обстоятельствах ситуации, идеи, несмотря ни на что сблизиться с Анной — всё больше сходила с ума.

Это был не удар по неверным губам…

Единственным утешением Эльзы была мысль, что у Анны всё хорошо. И пусть даже без неё. Почти без её участия. Обидно. Весьма. Ведь оа — старшая сестра. И было бы прекрасно, если бы она присматривала за Анной. Всё же, Анна, выросшая без существенных запретов, не нажила себе столько комплексов, и куда лучше ладила с людьми. Однако же постоянно винила себя в том, что с ней, с Эльзой, не может найти общего языка.

Я хотела с тобой остаться там…

Смешно. Не будь так паршиво — было бы очень смешно. Только Эльза давно отучилась искренне смеяться. Это теперь было слишком фальшиво. Даже это. Такая банальность, обыденность, как смех. Во что он превратился? В странные потуги изобразить благополучие. С иностранными гостями на балах. Или при придворных дамах, иногда — при благородных и мужественных рыцарях на каких-нибудь турнирах.

Но в последний раз притворись хоть на час — не исчезай…

Эльзе уже стало казаться, что она медленно, но верно всё равно замораживает и Эренделл, и саму себя. Всё вокруг. И кто, скажите на милость, спасет её, если она никого, как выясняется, не любит?! Да и сможет ли? А кто полюбит её? Да и можно ли на самом деле полюбить нечто, что имеет куда больше силы, чем все сооружения могучих и главенствующих на земле людей?

Не надо, не надо больнее — Я больше бежать от тебя не хочу, не умею…

Только эта мысль приносила куда больше боли, чем все предыдущие.

Я забыла все сны, только ты обними…

Эльза вспомнила слова Анны о том, что та «любит её», ведь они — сестры. То есть, — не будь это так, — кто знает, как именно протекало бы их общение. И не двинула ли бы Анна ей по лицу вместо Ханса.

Я кусала все губы до крови…

Эльза знала, что никогда не наберется смелости спросить у Анны напрямую. И потому, кидала ей намеки на то, что бы стала делать Анна, появись у неё… скажем, тайный поклонник или… поклонница? Эльза пыталась уверить Анну в том, что у неё есть отношения. Хоть с кем-нибудь. И тогда, бы, возможно, Анна заинтересовавшись, «что же такого могли найти в её ледяной сестрёнке», начала бы сама проявлять активность. Глупо. Как же глупо — но Эльза хотела бы обсудить этот вопрос с сестрой. Она раньше никогда не думала, что зациклится на подобной теме.

Посмотри мне в глаза — я вернулась назад; Только тело так ноет от вины…

Эльза завидовала Анне, сколько себя помнила. И она с радостью бы обменяла свою магию на нечто более важное: к примеру, на умение общаться и дружить. Она, в статусе королевы, вряд ли заведет себе истинных друзей, не считая, конечно, Олафа, а вот чтобы люди сами к ней тянулись — Эльза не помнит такого случая. Иногда, когда что-то бывает очень нужно — к ней приходят, но не из дружеских побуждении. А будто милостыню просить. Впрочем — это и есть милостыня.

Нарисуй ты на мне, как на белой стене Всё о себе…

Как странно — чувства, вызывающие у других счастье и радость — для неё лишь занозы, которые мешают. Эльза всегда думала, что та уверенность, которую вселяли в неё родители почти с пеленок, говоря, что она «справится», будет расти. С каждым годом. Но нет — Эльза всё больше сомневается. И она уверена, что однажды сможет попросить помощи. У кого-нибудь. Признать то, что нужно было признать уже давно. Эльза всегда думала, что нет ничего больнее, чем стать причиной разрушения гармонии и мира для кого-то. Особенно для близких. И снова мимо. Теперь она знает — нет ничего больнее саморазрушения.