A life long year

Иккинг. Когда он успел так вырасти? Черт. Куда подевалась вся его мальчишеская неуклюжесть и такое смешное порой заикание? Когда он стал для неё именно таким? Куда подевались его растрепанные волосы и растерянные, иногда даже «бегающие с пола на потолок и обратно» глаза? Он ведь был слишком привычным. Для неё. Слишком маленьким. Слишком… Собой? И как всё поменялось в одно мгновение. Иккинг так (не)привычно вырос. Буквально за пару минут, пока она просто смотрела на его лицо, которое сразу приобрело несколько десятков морщин. Тогда. В день, который заставил её понять, что жизнь — не сказка. В тот день умер их вождь. Но родился новый Иккинг. Он плакал над телом Стоика. Он дал клятву оберегать мир и жителей Олуха. И Астрид надеется, что она скоро привыкнет к новому Иккингу. До того, как они поженятся и осознают, что это — ошибка. Когда-нибудь, но она хочет привыкнуть к нему такому. Меньше улыбающемуся, почти не разговаривающему. Только всё больше уходящему в дебри своих бесконечных вопросов. Но то были лишь цветочки… Теперь Астрид понимает. Она забывает упомянуть о том, что было для них самым главным. Что было до безумия, до покалывания на кончиках пальцев, до теплого счастья, разливающегося в её грудной клетке с каждым новым вздохом — о чем-то привычном. Дорогом. Порой она задумывается: возможно ли вообще так привязываться к чему-либо? И — нормально ли это? Это было слишком необходимым не только для неё, но и для Иккинга. Точнее — для него «это» было всем. Миром. И даже больше. Его дракон. Ночная фурия. Но теперь всё изменилось, и Иккинг стал слишком другим. После того, как он отпустил всех драконов с Олуха, её слишком привычный мир рухнул. Говорить Иккингу об этом она не решалась. Просто не видела в том резона — он и сам всё понимал. Только принял это решение. Сам. Но иногда ей казалось, что это чья-то злая воля. Если не сказать «проклятье». Которое повисло над их родом в день, когда молодой Стоик на глазах у всей деревни убил своего «первого». Астрид хотела бы всё оставить на своих местах. Оставить всё, как было. Было привычно. Легко. Так, как должно было быть. Но, рано или поздно, нужно будет понять, что Иккинг — больше не мальчик, который мечтал дотянуться до звезд. Он дотянулся, но, очевидно, обжегся, и теперь не хочет летать. И хоть раньше было таким привычным подшучивать над ним, давать подзатыльники и указания, пора привыкать к тому, что он — вождь, и его слово — закон. Бедный Иккинг взлетел слишком высоко, и падение принесло ему куда больше боли, чем всем другим. Однако он не учел, что именно с его первого «падения» начался их общий взлет. Да, Астрид слышала, что ответственность, которую неожиданно взвалили на твои плечи, может изменить мышление и даже характер. Так и должно быть, но для Иккинга это «изменение» стоило слишком дорого. Как и для неё. В её памяти Иккинг был таким, каким его мало, кто, возможно, сейчас вспомнит — пугливым, растрепанным парнишкой с кучей комплексов и свернутыми в трубочку листами, на которых он изображал свои творческие идеи. Астрид привыкла к тому Иккингу. А привычка — вещь странная. И стойкая. Такая, отказаться от которой сложно. Да, вспоминать беззаботного и инфантильного Иккинга стало дурной привычкой для неё. Но, потому, наверное, и такой желанной.