A life long year

Утром Джонни едва находит силы выйти на кухню. У него разваливается голова — он не спал всю ночь и отчаянно думал, что теперь делать. Отец, на удивление, уже встал и колдует что-то у плиты. Судя по запаху — каша. Великие приматы Африки — что?! Каша? Джонни опять не верит своим глазам — когда такое было в последний раз? Обычно Маркус почти бегом улепетывал на работу. Или куда-то ещё. Готовить он особенно тоже не умел — Джонни привык питаться почти фаст-фудом. А иногда, когда заходил к друзьям, ел что-то посолиднее. — Доброе утро! — Доброе. — Джонни давит зевоту. — Ты не рано встал? — В самый раз. Сегодня же ещё надо привести себя, — Маркус оглядывает сына, — да и тебя в порядок. Поешь — и в парикмахерскую. Да? — Ой, пап, недавно там был… Ежик коротких черных, как смоль, волос на загривке у Джонни контрастирует с седоватыми и длинными довольно-таки волосами на макушке у Маркуса. — А на какие шиши? — всё же профессия дает о себе знать. Джонни усмехается. — Опять по чужим карманам? — Ты мне на карманные расходы давал? — Давал, — соглашается Маркус. — Но я думал, что ты тратишь их на пиво или там… на чипсы. — Да, или на девушку, — нахмуривается от такой несправедливости, о которой упоминает отец, Джонни. — А вообще, я никогда не предпочитал пиво нормальному внешнему виду. Ты знал? — Извини-извини, — Маркус рассеянно чешет затылок. — Я, наверное, отстал от жизни. Слушай, может, тогда ты мне посоветуешь стрижку модную? — Да у тебя и нормально, вроде… Пап, мне бы отлучиться. — Джонни достает телефон и копается в гаджете так усердно, словно клад ищет. Пальцы быстро касаются экрана, что-то щелкают. — Давай, я сбегаю быстро, и если буду успевать… — Скажи всем, что сегодня ты занят. — Да не могу я сказать всем! — Джонни стукает кулаком по столу. И притихает, косясь на отца. — Блин… — Давай я скажу, — вызывается Маркус. — Не надо. — Джонни снова набирает кому-то сообщение и, уставившись, в стол, молча ждет пока отец поставит перед ним тарелку с дымящейся манной кашей. И это выводит из себя ещё больше — ну, неужели, черт подери, нельзя было сварить геркулесовую?! — Маркус же знает, как Джонни ненавидит манку. — Обойдутся. Завтрак проходит в гробовом молчании, и Джонни снова кажется, что пора бежать из дому. От этого презрительно-снисходительного равнодушия отца. От его вечных кривых усмешек по поводу его ни разу «неправильных» друзей, и от того, что ждет впереди — от пафосного вечерка в компании лживых и гребущих чужие деньги копов. От всего этого чертового мира. — Хочешь ты того или нет — я всё равно вынужден буду уйти с вечера пораньше, — говорит тем временем Джонни, смотря как отец трясущимися от злости руками накладывает себе ещё каши из маленькой закопченной кастрюльки. — Прости. — Уйдем вместе. Как и придем. — Папа, ты обещал не быть таким категоричным. Ещё вчера. Помнишь? — А ты мне обещал избавиться от своей дурацкой привычки пропадать неизвестно где и с кем! — Ну, хочешь, я… Эш с собой возьму — она меня уж точно проконтролирует. — Джонни отчаянно врет, пытаясь добиться согласия на то, чтобы уйти с вечеринки. И направиться на дело. В котором у него уверенности меньше, чем в завтрашнем дне. — Хочешь? — Я, прежде всего, сынок, хочу, чтобы ты перестал зависеть от мнения своих дружков. Джонни хотелось бы парировать и сказать, что в данной «игре» его дружки зависят от него, а не от он них, но решает промолчать. Слово — серебро, а молчание — золото. — Пап, слушай, я все хотел спросить… а вот… твои друзья… которые будут на вечеринке… они тоже полицейские, да? — Да, конечно. Это же выпускники полицейской академии тысяча девятьсот девяносто второго года! — Маркус с гордостью приосанивается. — А что? — А в какое место мы идем? — Ну, ресторан «Свинтус», вроде. Я ещё Барри звякну — уточнить. — Это рядом с боулингом на окраине? — Да, а ты чего, ищешь пути отхода? — Нет, просто думаю… не далеко ли — через весь город пилить. Некоторым. — Да, там захолустье — будь здоров, — кивает Маркус. — Но ничего — дебоширов мы быстро устраним. — Не сомневаюсь, — криво усмехается Джонни. Вечер наступает слишком уж быстро. Джонни, напяливая на себя костюм, который едва не трескается по швам, всё ещё надеется на то, что сможет избежать такого позора — прийти с папой за ручку как в первый класс. А вот уже звонок в дверь. — Я открою! — Джонни, плюнув на галстук, несется по прихожей, сметая всё на пути. — Привет, — дикобразиха Эш смущенно мнется на пороге. — Я не рано? — Классно выглядишь. Нет, не рано. — Джонни, улыбаясь, приглашает её войти. — Щас, предка крикну… — Ты сказал ему? — А с кем мы, думаешь, идем на гориллову тусню? Джонни замирает на мгновение на пороге отцовской комнаты — тот стоит перед зеркалом в парадной униформе. А кокарда на фуражке переливается слепящим глаза золотом в свете лампы. И как ему это идет. Всё-таки, Джонни не сомневается — отец будет жалеть об увольнении. Ещё как будет. — Пап, на два слова — там Эш… — Иду.