A life long year

— Пирожок с вишней и эспрессо, пожалуйста. — Эш, натягивая фальшивую улыбку, закрывает меню и протягивает его официанту. — Спасибо. За окном ночь. Жёлтые фонари освещают шоссе, по которому снуют машины. Небольшой круглосуточный ресторанчик. Здесь нет тишины, но зато здесь есть одиночество. То самое. От него в душе становится холодно. Даже в летнюю удушливую жару. Оно буквально всюду. В каждом уголке. Всё пропитано ни кофейным терпким ароматом, а одиночеством. Эш не знает, сознательно ли она приходит сюда каждый день. Заказывает одно и то же, видя, как косятся на неё повара и один-единственный такой же, похоже, одинокий официант. — Ваш заказ, — перед ней спустя несколько минут опускается чашка с красивой фигурной ручкой. И Эш — сколько она смотрит на эту чашку, — кажется, что она чем-то похожа на гитару. Гитару, по которой она будет очень скучать. — Что-нибудь ещё? — Нет, ничего. — Эш смотрит на пирожок, намереваясь перекусить, но даже его ароматная корочка напоминает ей о тонкой шлифовке на верхней деке гитары. — Спасибо. — Извините, а можно попросить автограф? Эш поднимает глаза — официант в это раз не торопится уходить, и даже напротив — вполне готов сесть за столик. — Я не даю автографы кому попало, — бурчит она, не до конца осознавая, как двусмысленно всё могло прозвучать. — Счет лучше принесите. — Прошу прощения. Просто я видел вас на концерте в разрушенном театре… это было здорово… Эш не любит вспоминать концерт — тогда она думала, что боль от расставания с Лансом поможет ей добиться успеха, и рано или поздно, но отпустит, однако позже становится ясно — нет. Потому, что появляется новая причина для «боли». Депрессия хороша для творческих людей, но в меру. — Знаете, я покажусь вам бестактным, но… не могли бы вы познакомить меня с Бастером Муном? Эш вздрагивает — это имя в последнее время выводит её из себя как красное полотнище быка. — Зачем вам этот жулик? — А зачем вы приходите сюда каждый божий день? — Давайте счет, и я уйду. Эш демонстративно фыркает и складывает лапы на груди, давая понять, что беседа окончена. — На сцене вы были совсем другой… Эш совершенно не ясно, зачем он всё это лопочет. — Что же могло случиться, чтоб вы так изменились? — Ну, обсуждать это я точно не намерена! Енот молча приносит счет. А вместо вкладыша с суммой, к которой пора бы привыкнуть, она видит свою фотографию с концерта. — Что, подписать этот клочок? — сдается тогда Эш и даже достает ручку, но официант лишь отрицательно качает головой. — Мне всегда говорили, что для того, чтобы мечта скорее сбылась, нужно распечатать фотографию и повесить её над кроватью… Эш становится смешно с его детских суждений, но неожиданно оказывается, что она не может даже улыбнуться — мышцы окаменели. — Мужики уходят и приходят, а любовь к творчеству и к тому, что ты есть на самом деле — вот, что важно, — енот оставляет ей снимок, и уходит. Эш берет со стола фото и долго вглядывается в своё собственное изображение. И когда же старый ловелас-Мун успел внушить ей, что без него она — ноль? Почему она вообще, черт побери, повелась на это?! — Сдачи не надо, — Эш подходит к барной стойке, кладя туда несколько крупных купюр. — Кстати, аренда вашего зала сколько будет стоить? — Нууу… как бы… к нам не ходят уже много лет… — Заметно, — усмехается Эш. — И я хочу это исправить. — Смелые решения должны вознаграждаться, — говорит енот, что-то черкая на бумаге. — Вот сумма первого платежа… — Стоп… вы шутите? Как это — бесплатно? Иногда, чтобы услышать самого себя, нужно чтобы тебя услышали окружающие. Как бы странно это не звучало. Теперь у неё есть не только причина добиваться успеха, но и причина осмелеть. Осмелеть настолько, чтобы начать всё сначала.