A life long year

Она задыхается, когда смотрит на него. Просто смотрит и млеет — сидя в своем маленьком кресле напротив его огромного стола, — а ещё пытается при этом не спалиться. Она задыхается, когда он просто зовет её. Нет, не по имени. Она не заслуживает такой чести. Чаще он зовет её «Дурашкис», — если бы он только знал, как близок к истине, черт возьми, — но это всё мелочи, ведь ей и этого достаточно. Иногда, когда у него бывают загульные выходные, он наутро жутко хрипит, и от этого его голос становится для неё наркотиком, с которого не хочется слезать. И она специально выводит его из себя, чтобы услышать этот голос — властный, местами грубый, но именно тот, который нужен ей, чтобы дышать. Иногда она задыхается потому, что вдруг осознает, в какую дрянь вляпалась. Никто, ни одна живая душа в мэрии Зверополиса, не знает о том, что она — главный секретарь Леодора Златогрива — влюблена в своего босса по уши. Однако все знают одну истину, которая может спасти почти в любой ситуации — с овцы и спрос меньше. — В каком из овечьих миров вы обитаете, Дурашкис?! — она вздрагивает и распахивает глаза, зажмуренные в попытке хоть немного взять себя в копыта. — Что это? Это, по-вашему, годовой отчет генеральному?! В следующую секунду в неё уже летят бумаги, которые ещё вчера она за полночь в спешке доделывала. — Простите, господин мэр! — на негнущихся, — абсолютно не своих, как если бы она была соломенным пугалом, — ногах Барашкис цокает к его столу и принимается собирать листы. — Простите! Я всё переделаю! Сейчас же переделаю! — Знаете, я удивляюсь: вы вполне неглупы в некоторых социально-политических вопросах, в меру по-женски наивны, дисциплинированы, кстати, как никто в этой чёртовой мэрии, а допускаете столько промахов, Барашкис… Он делает паузу, а у неё опять кружится голова и пересыхает во рту. Кажется, будто она видит мираж в жаркой пустыне — он только произнес её имя. Не исковеркав. — Что с вами не так? «Поразительно, как некоторые, задающие этот вопрос, не замечают своих недостатков. Куда более громадных и куда более разрушительных, чем простая рассеянность на фоне безответной влюбленности», — ей очень хочется сказать эту фразу вслух, но, едва раскрыв рот, она бормочет что-то извиняющееся. Как и всегда. — Вы устали? Может, отправить вас в отпуск? — Что? На недельку, до второго? — она грустно усмехается, опуская глаза. — Не нужно. Я в порядке, господин мэр. Возможно, слегка не выспалась, но… — Я имел в виду… может, мне вас уволить? — теперь она отчетливо слышит насмешку в его голосе. — Выспитесь и перестанете нести подобную чушь. — Чушь? — Я прочитал ваш отчет. — Златогрив откидывается на спинку кресла. И ей приходится вскарабкиваться на высоченный стул для посетителей, чтобы видеть его глаза. — Весь. И последний лист тоже. Барашкис не может ничего понять — что такого есть в этом отчете, о чем она не знает. — Зверополис, конечно, город равных возможностей, но… вот насчет равности чувств — это уже… другая история, если что, — Златогрив на мгновение смотрит на неё. — Кому вы написали это? Она чувствует, как воздуха становится до немыслимого мало — грудная клетка буквально разламывается от боли. — У вас запушенная стадия астмы? — он вдруг вытягивает откуда-то снизу ингалятор. — Вы едва сознание не теряете, Барашкис, задумайтесь о своём здоровье… Лист, который она пропустила, вернее — закопала в куче других, — предназначался вовсе не ему. Она лишь писала брату, — единственному из всех знакомых ей зверей, не задающему никаких вопросов о «правильности и надобности» каких-либо эмоций, пусть даже абсурдных, — не надеясь, что он поймет её. А просто желая выговориться. — Что ж, увольнять я вас не стану — уйдете по собственному. Чем быстрее, тем лучше. Отчет оставьте — сделают без вас. — Златогрив вздыхает, и ей опять кажется — наверное, эти самовнушения уже вошли в привычку, — что он расстроен. Может, хоть самую малость. — И ещё — вы не указывали в анкете о приеме на работу о каких-либо заболеваниях… а ещё говорили, что никогда не лжете… жаль, Барашкис, я ведь пытался начать вам доверять. — Травоядные не равны хищникам, господин мэр. И зря вы так усердно пытаетесь решить данное уравнение в пользу обоих слагаемых… Когда дверь кабинета мэра Зверополиса закрывается, она останавливается, разворачивается и стоит, задрав голову. Она ждет. Чего? Очевидно того, что её попросят остаться. Но — нет. Даже на улице, где воняет бензином, вишневым мороженым, горьким кофе и прочим, у неё же в ноздрях стоит запах его парфюма. Того самого, который она готова была впитать в себя до последней частицы. Прямо под кожу. Того, вдохнув который впервые, она почувствовала, что задыхается. — Дуг, меняем план, — слова слетают с её языка в трубку прежде, чем она до конца осознаёт, что делает. — Новая цель. Не бойся — я всё устрою. Стреляй сразу двумя. Кортежа не будет. Он выедет через час…