A life long year

Когда её первый раз спросили: «Какой он?», Эмма не знала, что ответить. Потому что словарного запаса обычного человека не хватило бы для того, чтобы описать, какой именно Дракула. Она догадывалась, что большинство сразу скривились бы и выдали что-то вроде «страшный и холодный», но это были лишь стирающиеся стереотипы, — как фундамент какого-нибудь старинного замка, — веками закладывающиеся в умы смертных. Да, его кожа была на несколько градусов прохладнее её собственной, и, вероятно — любой другой поверхности человеческого тела, — но именно «ледяной» ей назвать было нельзя, и от его прикосновения уж точно нельзя не превратиться в ледышку, — как думали многие. Когда её спросили о том, как именно вампиры питаются, Эмма улыбнулась и канула головой, не желая отвечать на столь идиотский вопрос. Почему? Да потому, что, опять же, — благодаря стереотипам, навязываемым фильмами и книгами, — принято думать, будто вампиры пьют кровь исключительно людскую, убивая их, высасывают почти все до капли, и тем самым завоёвывают себе авторитет среди других себеподобных. Кто больше убил, и чем ближе подошёл к черте, за которой, будто игла в яйце, а яйцо в утке и так далее, как у Кощея Бессмертного, — расположена сама смерть вампирская, — тем выше твой ранг. Когда её спросили, всё же усмехаясь и считая, будто она не заметила, о том, какие у них были отношения, во время пребывания в замке у Князя Тьмы, Эмма неожиданно для себя поняла две вещи: во-первых, вампиры, похоже, обладают в несколько раз более обостренным чувством такта и вежливости, а, во-вторых, она едва ли не впервые в жизни почувствовала себя рядом с Дракулой женщиной. Не совсем в том смысле, в каком воспринимают это нынешние люди — она чувствовала себя чьим-то вдохновением. Настоящим. От которого хочется летать, не боясь, что тот, кто с пеной у рта рассказывает, сколько ты для него стоишь, при первых же неприятностях — бросает. Нет. Она на самом деле чувствовала себя смыслом его жизни. И было совершенно неважно, может ли она дать что-то взамен — Дракула не требовал ничего. Ну или — почти ничего. Кроме того, чтобы она была рядом с ним. Пока это возможно. Когда ему хорошо, и что ещё ценнее — когда плохо. Когда он выворачивался едва ли не наизнанку, понимая, что его эгоистичное в самом начале желание сделать её бессмертной, разлучив с семьей и жизнью, которую она, несмотря на все передряги, но любила, — не больше, чем острое чувство голода после длительного воздержания от еды, и которое сойдет на нет, как только вернешься к привычному ритму. Эмма много думала над тем, стоит ли ей честно рассказывать кому-то о том, кто такой Дракула. И какой он на самом деле. Тот, который не был похож ни на книжного вампира Стокера, ни на киношных слащавых мальчиков, обнажающих клыки только ради улыбочки или светящихся в лучах солнца. Нет. Он был… уникальным. Уникальным явлением в её жизни, забыть которое означало бы просто умереть. Умереть внутри. Потому что, смерть снаружи — это не страшно. Не так страшно. Достаточно вспомнить о всяких там косметиках и фитнес-клубах. Да, конечно, она имела виду в переносном смысле слово «смерть» как отсутствие должного презентабельного внешнего вида. Однако умеющие читать между строк должны понять куда больше — Эмма Уишбоун не сомневалась в этом, когда, устав от кучи вопросов, решила написать мемуары. Всё то, что было у неё, она отдала бумаге. И пусть её родные в один голос начали твердить, что ничего не получится, ведь она обязательно скатится в недоромантические вампирские сопли, или в то, что уже описывали десятки раз, Эмма лишь закатывала глаза и продолжала. Она знала Дракулу таким, каким его не знал никто… А когда на её книгу спрос стал только расти, её спросили: «Брала ли она у вампира интервью?», Эмма ответила, что лучшая пленка — это память. И она «записывает» то, до чего обычной, разговорной практике никогда не достать.