A life long year

— …с дороги, шелупонь! — …ч-что вы делаете? — она не понимает, что происходит — в её кабинете полно полицейских и пронырливых журналистов. Половина ящиков вывернута, а бумаги валяются по всему полу. — Могу я узнать, сэр капитан, что такого могло произойти, чтобы вы заподозрили меня… — …первого помощника мэра, который всё знал, но при этом не пошевелился, чтобы сообщить куда следует и хоть как-то держать ситуацию под контролем? — Буйволсон наклонился, и почти не разжимая челюстей, выплюнул это ей в морду. — Признавайся — где у тебя тут склад этой дряни?! — Я не понимаю… — ей кажется, что это — дурной сон. — Мэр не давал мне никаких распоряжений, поверьте, что… мы все с толку сбиты, также, как и вы… — Может, хватит притворяться, Барашкис? Ты была с ним заодно! — Право слово, капитан… я не понимаю, о чем вы… — лепечет она, однако же смущаясь слишком пристального внимания к себе. — Может, сперва вы скажете внятно: что случилось? — Скажи мне, — Буйволсон прекращает обыск и оттесняет её к самому столу, по-прежнему нагибаясь, не давая другим увидеть, — и, судя по его шёпоту, услышать, — их разговор. — Ты легла под него, чтобы оставаться здесь, в мэрии? Думаешь, отжала себе местечко под солнцем? — Да как вам это в голову пришло? — В твоем доме всюду отпечатки его лап, а на простыни его генетический материал. Всё ещё не врубаешься, Дурашкис? От одного этого слова Барашкис дергается, пытаясь наконец-то отвоевать себе клочок пространства, потому как туша буйвола вот-вот придавит её к столу, но в результате лишь натыкается на здоровенную папку, где теперь будет куча бумаг с её фамилией и протоколами допроса. — Может, мы… сможем уладить это недоразумение, капитан? — она не понимает, что именно несет, но, как обычно бывает в подобных ситуациях, ничего, кроме клише, в голову не лезет, будь ты хоть о семи пядей во лбу. — Давайте поговорим наедине, и я… — Я не собираюсь тебя слушать, паршивая овца, — Буйволсон смотрит ей в глаза с нескрываемой ненавистью. — Но наедине мы остаться можем… Этим взглядом он заставляет её вспомнить школьные годы — так отчетливо лишь сейчас, — на параллельном потоке учился один буйвол, с которым у них не заладилось с первого же дня. На выпускном, когда она из-за непутевого кавалера осталась совсем одна, вдруг совершенно неожиданно подумала пригласить его — того самого, который задирал её и презрительно фыркал от одного упоминания её имени, — тогда всё кончилось пьяной дракой двух товарищей. Кто бы мог подумать, что самый безразличный к её персоне, станет буквально выбивать, а тот, кого она считала озабоченным — заступится? — …ты чего делаешь-то? — едва закрывается дверь, она опускается на колени, и принимается трясущимися копытами расстегивать ремень с внушительной пряжкой, — на которой тоже, кстати, есть рога, — понимая, что времени у них не так и много — целый отряд спецназа ждать одного капитана не будет. — Встань! Мысль о том, что они на самом деле будут говорить, не укладывается в голове. Барашкис поднимает голову, отрывая рот как рыба, но не в состоянии набрать достаточно воздуха, чтобы спросить, что на сей раз, мать его, не так. — Ты как была идиоткой кучерявой, так и осталась, — Буйволсон качает головой и делает шаг назад. — Видимо, я зря наделся столько лет… Он зовет коллег обратно, и бросает только одно слово: «Пакуйте», прежде чем её накрывает волна осознания: она и правда была дурой все эти годы — как же она не поняла, что прозвище «Дурашкис» придумал вовсе не Леодор?