A life long year

Терпкий, горячий запах заполняет ноздри — будто наркоман, она жадно вдыхает его, впитывает, закрывает глаза и… и будто не было в её жизни этих нескольких недель. Недель полной, беспросветной тоски. Вопрос — скучает ли она по идиоту-Лансу, или — по самой себе, что была раньше, перед тем, так глупо растворилась в нем — самовлюблённом лузере, — и была выброшена на обочину, — до сих пор остаётся открытым. Кофейня пуста. Вечернее время на окраине города, увы, не отличается безопасностью нахождения даже в приличном, — по меркам современной, молодёжи, — месте. Эш, оглядевшись, почти бессознательно занимает место в самом центре — за пустым столиком, — и словно по щелчку возвращается в тот день, когда всё началось. Пекарня в самом центре, где отмечали её день рождения. Она — шестнадцатилетняя мечтательница. И он — грубый и глупый. Ланс, которого поперли с очередной халтуры. Она просто предложила ему кофе, потому как скандал, закаченный менеджером, слишком сильно напомнил ей свою историю — родители всегда считающие, что она не должна заниматься ерундой в виде музыки и пойти учиться на пекаря, и она — нервничающая, разделённая будто на несколько частей, не знающая куда себя деть, — и ужасно захотелось сделать что-то, что вывело бы её из рвущих душу воспоминаний… Ныряя в новые — именно сейчас, сидя за столиком и затыкая уши, чтобы не слышать противных слов, — оставившие внутри странный шрам: «Крошка, прости, кажется, я у тебя оставила очки…». За прошедшее время Эш чего только не пробовала, чтобы вытравить из головы Бекки. От одного её имени её трясло. И самое главное — ничего не помогало. Она пробовала писать песни — да, одна даже выстрелила на концерте, — пробовала отвлечься с помощью общения с немногочисленными друзьями, вроде Мины и Джонни; пробовала ходить к психологу. Ничего не менялось: стоило ей прийти домой, всё возвращалось. Дикая злость. А после — опустошенность. И ещё более странное желание найти Бекки… Эш глубоко вдыхает. Чертова Бекки! Чертова аллергия на всё, что имеет к ней отношение! Только запах кофе немного успокаивает. Она много раз представляла, что скажет ей, если вдруг увидит на улице. Сперва она представляла, что просто от души вмажет по её сладкой роже, а потом — швырнет ей её треклятые очки. Повыдергает все иголки. И уйдет с гордо поднятой головой. И пусть попробует только та что-то вякнуть в своё оправдание — у Эш не дрогнут лапы огреть и гитарой. Да. Правда, после ей стало безумно жаль свою гитару, и она в фантазиях ограничивалась только ударом по морде. Но вот настал тот миг, когда она вдруг ясно представила, что подходит к ней — медленно, по-кошачьи плавно, — резко прижимает её к стене или — любой другой вертикальной поверхности, оказываясь так близко, что вполне можно задохнуться от безвкусно-сладких духов и ощутить все изгибы и выпуклости её тела, и затем — посылает её. На три буквы. Но — нежно. Почти шепотом — на ушко… Эш хватается за скатерть, едва не взвыв от накатившего желания прикоснуться к чему-то теплому, также жаждущему… кроме своей огромной подушки. Лежащей в постели и заменяющей ей теперь половину мира — её страх темноты, который помог победить Ланс, снова возвращается. А её неудовлетворенное женское желание, — которое вдруг возрастает до безумных высот, о которых она раньше и не помышляла, — не может укротить весьма неплохой, навороченный вибратор, купленный на гонорар, скинутый Бастером Муном после удачного выступления. Кофе. Универсальное лекарство от хандры. От творческой — да. Но не от другой. Плевать. Ей стоит напиться его так, чтобы сводило зубы и болел живот. Эш стискивает кулаки и идет к барной стойке. — …двойной капучино с карамелью и… — …и с арахисовой пенкой, я помню… — улыбается ей бариста-панда, — уже готов, прошу… Она не успевает спросить, как именно удалось так быстро выполнить заказ, когда дверь хлопает, и на пороге появляется Бекки. Эш кажется, что ей стянули горло, и она не может глотать. — …с вас четыре доллара… — …за мой счет… — бросает тут Бекки, подходя и швыряя панде измятые купюры. — Поболтаем, крошка? — …да пошл… — Эш давится обжигающим воздухом — будто раскалившимся вместе с кофейными зернами, что панда закидывает в кофемолку. — …пошли, сядем туда, — и Бекки указывает на неприметный столик, — темнота — друг молодежи, не так ли? Эш снова не успевает ничего сказать — Бекки берет её кофе и уходит в самый угол, над которым висит всего одна люстра, горящая лишь вполсилы. — …слышь ты! — она все же решает, что пришло время высказаться. — …да, крошка? — Бекки, будто так и надо, опирается локтями о столик, смотрит на неё прожигающим взглядом. — Не спеши. Подумай. Имей в виду — у тебя один шанс сказать всё, что хочется… Эш хватается за кофе, в надежде, что сможет обуздать эмоции, вышедшие из-под всякого контроля. — …кофе ты выпить успеешь, — но Бекки хватает её за лапу и тянет к себе, — а вот я уйду и не вернусь… — …пусти меня… — Эш чувствует, что сердце готово выпрыгнуть из груди. — …тогда можно просьбу? — Бекки и подается к ней до упора, мягко проводя по её щеке свободной лапой и шепчет — черт её подери! — так, что Эш вынуждена хвататься за столик, чтобы не рухнуть. — Прекрати мне сниться каждую ночь… Эш вцепляется в её предплечья мертвой хваткой, будто готовая на всё. В голове вертятся все те слова, которые она много раз говорила её — нет, не в лицо, но надев её очки на чертов манекен, — и говорить их вдруг не хочется. Все слова — обидные, злые, глупые, — растворяются. Остается только бешено стучащее сердце и дрожь по всему телу. — …и верни мне, твою мать, очки! — Бекки, первой сбрасывая с себя этот странный порыв, отталкивает её. — Слышишь? — …очки, значит?! — шипит на неё Эш, вытаскивая их из сумочки. — И не стыдно в таком ходить, крошка? Тут те не село! И она, не полностью отдавая себе отчет в том, что творит, бросает их на пол и начинает топтать. — …так я и знала… — улыбаясь, говорит Бекки. Эш, наконец отойдя от приступа злости, поднимает взгляд. — …что? — она ловит ртом воздух. Которого будто становится мало. — Что ты знала?! — …если снова захочешь кофе — позвони… — Бекки встает и, послав на прощание воздушный поцелуй, уходит, виляя, сучка, своими бедрами. Так. Чертовски. Соблазнительно. Что даже бариста высовывается из-за стойки, едва не упав. Через пару минут Эш смотрит на салфетку, лежащую на столике, понимая, что её всю так трясет, будто она подцепила лихорадку. Ей кажется, что кофе — это единственное, что может привести её в чувство.