Потерянное Дитя

      Путь до живых земель занимает около пяти дней.       Первое время ты, несмотря на собственные заданные мне и оставшиеся без ответа вопросы, хранишь угрюмое молчание. Любые попытки заговорить с тобой разбиваются об односложные ответы или вовсе игнорируются.       Ты стараешься держаться от меня подальше, пусть больше и не пытаешься прогнать. Просто бредешь впереди, кутаясь в мою паутину, решительно сцепив зубы и старательно делая вид, что никто не идет за тобой следом.       И ты зол на себя. Очень-очень зол. За то, что посмел проявить непростительную на твой взгляд слабость передо мной. За то, что посмел, пусть и ненадолго, но довериться. За то, что посмел выдать желаемое за действительное и даже насладиться этим. Ты ощущаешь себя почти что униженным, и это чувство заставляет тебя ненавидеть меня всем своим сердцем, а еще сильнее ненавидеть самого себя. Потому что часть тебя неистово хочет снова ощутить то тепло и покой, которые разлились по твоей душе в тот самый краткий момент единения.       Ты изо всех сил стараешься отгородиться от меня, закрыть свой разум. Но все равно большая часть эмоций прорывается наружу, слишком уж они оказываются сильны. И пусть ощущать их мне крайне неприятно, более того — хочется вцепиться в тебя и трясти, пока все они не вылетят из твоей головы — невозможно не признать закономерность твоих чувств. И, на удивление, держать себя в руках и не позволять собственной ярости изливаться на тебя со временем становится все проще и проще.       На мое предложение перенести тебя кружным путем в живые земли, обогнав при этом стрелков, ты отвечаешь отказом. Потому что, несмотря на взаимную ненависть, вы все еще остаетесь ка-тетом. И твое быстрое перемещение непременно насторожило бы их, вплоть до того, что они могли попытаться напасть, разработав перед этим какой-нибудь очередной подлый и гадкий план.       Ты не боишься их, конечно же нет, хоть и прекрасно представляешь, на что способны их пистолеты, но все же допускаешь возможность поражения. По крайней мере сейчас, когда ты еще слаб и вымотан голодом, холодом и длительным переходом.       В тот момент мне с трудом удается подавить жгучее желание догнать и наброситься на твоих недругов, по насмешке судьбы являющихся твоими биологическими родителями. Одними из. Мысль о том, что ты связан с кем-то столь прочными узами, принадлежишь кому-то, грызет изнутри, и ощущения эти мне не нравятся. Собственные эмоции вообще по большей части вызывают у меня неприязнь из-за того, что плохо поддаются контролю и лишают покоя. А еще они словно бы отчасти равняют меня с этими жалкими человечками, что само по себе унизительно и омерзительно. Хуже того – с этим ровным счетом ничего не поделаешь, остается только пытаться ужиться.       И все же мне удается взять свои чувства под контроль, при этом от души надеясь, что когда-нибудь у меня получится подавлять их в зародыше. Ну, а потом я мысленно смеюсь над собой за наивность, как же без этого.       На второй день нашего путешествия я совершаю еще одну вылазку в живые земли за пропитанием. На сей раз получается добыть только двух оленей, так как стрелки подобрались уже слишком близко к этой территории. Конечно, можно было и продолжить охоту, но это непременно выдало бы меня, тем самым нарушив твои планы. Конечно, они могли и не связать меня с тобой, но в любом случае подобное заставило бы их сильно насторожиться. И тогда в одиночку тебе с ними было бы ни за что не совладать. А этот бой должен будет принадлежать тебе и только тебе, это не вызывало никаких сомнений.       Возвращаясь обратно с добычей, мне подумалось, что не будет большой беды, если ты поголодаешь несколько дней. И, выслушав принесенные новости, ты со мной согласился. Обмен веществ в собственной гуманоидной форме мне удается замедлить настолько, насколько это вообще возможно, что исключило риск оголодать до беспамятства и попытаться в какой-то момент сожрать тебя.       А уж когда мы с тобой дойдем до живых земель, вот тогда и придет время для полноценной охоты. Уже тогда цвет неба начал неуловимо меняться, но ни мне, ни тебе эти перемены ничего не сказали. Этот мир был новым и неизведанным для меня, а ты жил в нем слишком мало, чтобы узнать достаточно и насторожиться.       Пока ты довольно урча поедаешь оленя, мне предоставляется возможность осмотреть травму твоей паучьей формы. Все оказывается не так плохо, как думалось поначалу, и требуется совсем мало времени, чтобы накрепко соединить края раны. Ты вздрагиваешь только пару раз и даже не отрываешься от своей трапезы.       Когда мы продолжаем путь, ненависти в тебе убавляется. Ты уверился — никто не будет тебе мешать в достижении твоей цели или лезть с непрошеной помощью. Мысль, что с твоими желаниями и стремлениями считаются, успокаивает тебя, и мало-помалу вся грызущая тебя озлобленность начинает сходить на нет.       Мы идем, невзирая на время суток, изредка делая небольшие остановки — они необходимы в первую очередь тебе, мне же отдых не требуется — с целью перевести дух и сориентироваться на местности.       Время от времени усталость берет свое и тебе требуется поспать. В такие моменты ты больше не подходишь ко мне, запрещая себе проявлять слабость и давать хоть как-то понять, что тебе хочется быть с кем-то рядом. Но и не уходишь, стоит мне только приблизиться, и даже не вырываешься, позволяя себя обнимать. Мысленно повторяешь себе, что так просто теплее и тебе это только на руку, а я поступаю подобным образом дабы не дать тебе замерзнуть и не более того. И все же в глубине души ты наслаждаешься происходящим, хоть и считаешь испытываемые эмоции своей слабостью.       А когда ты немного примиряешься с собственной злостью и самим собой, то тебя начинает захватывать чувство, присущее, наверно, каждому детенышу во всех мирах — любопытство. Сначала ты просто украдкой рассматриваешь мою гуманоидную форму, затем, во время одной из передышек, решаешься подойти поближе и потрогать один из помпонов на костюме. А так как с моей стороны не следует возражений или возмущений, и я даже наклоняюсь пониже, чтобы тебе было удобнее, то в итоге ты ощупываешь и обнюхиваешь меня почти с ног до головы.       Как только мы продолжаем путь, ты напоминаешь о моем обещании рассказать о себе. Что ж, отпираться не имеет никакого смысла, к тому же брести по однообразной местности все равно невыносимо скучно.       Рассказ занимает довольно много времени, но ты слушаешь очень внимательно, и не остается сомнений, что оно пролетает для тебя незаметно. Иногда ты задаешь вопросы или просишь рассказать о каком-то моменте из моей жизни подробнее. Некоторых вещей ты не понимаешь совершенно, а что-то попросту не можешь представить, и тогда, вместо того, чтобы мучительно подбирать нужные слова, я отправляю тебе мыслеобраз. Для начала, в виде простой двухмерной картинки. Ты, никогда раньше не общавшийся с кем-либо подобным образом, поначалу теряешься, но затем быстро соображаешь, что к чему. Так как ментальное проецирование одна из врожденных способностей нашего вида, ты и раньше им пользовался, но только в одну сторону, пытаясь визуализировать для себя принцип работы остальных своих умений.       А потому образы от двухмерных быстро переходят к трехмерным и значительно усложняются. Сначала ты только принимаешь их, а затем начинаешь формировать сам и отправляешь мне. Более того, эта своеобразная игра настолько увлекает тебя, что ты даже забываешь про голод, который уже начал все сильнее и сильнее заявлять о себе.       Ты и вообразить не можешь, дан-тете, сколь мало ты пока что знаешь и умеешь, но сколь многое тебе на самом деле дано.       К тому моменту, когда мы подходим вплотную к живым землям, ты уже знаешь обо мне больше, чем кто-либо из ныне живущих, равно как и я — о тебе.       Общение с тобой увлекло и меня, и потому далеко не сразу пришло осознание — что-то не в порядке.       Эта местность была мне знакома, но ее сильно замело снегом. Более того, ветер явно усиливался с каждой минутой все больше, а холод нарастал. Животных поблизости не ощущалось — все они либо ушли очень далеко, либо попрятались и замерли, пережидая буран.       В том, что это именно буран, отпали малейшие сомнения, стоило только внимательнее оглядеться по сторонам. Видимость стремительно ухудшалась, и ветер с каждой минутой завывал все громче. Ты инстинктивно прижимаешься ко мне, стремясь сохранить хотя бы крохи тепла, и именно в этот момент мне становится понятно, какую огромную ошибку мы с тобой допустили, решив выждать и поохотится позже.       Потому что добычи не было. Сейчас — точно. И в ближайшее время ее тоже не предвиделось. Ни одно живое существо не выйдет на открытое пространство в такую непогоду, а если и поступит так — то очень быстро замерзнет насмерть.       Ветер столь силен, что ты больше не можешь идти против него, и даже моя паутина не спасает тебя от лютого мороза, который значительно усилил этот самый ветер. Даже меня он пробирает все больше, вызывая острое желание сжаться и замереть, лишь бы эти ледяные иглы не кусали так сильно.       Ты встряхиваешься, пробуешь сделать шаг и оступаешься, падая на колени. Подхватываю тебя на руки, заставляя уткнуться носом мне в грудь, потому что в противном случае ветер будет мешать тебе нормально дышать, и бреду дальше в поисках хоть какого-то укрытия.       Но ничего подходящего поблизости нет. Деревья недостаточно толстые и не годятся в качестве убежища, и нигде нет ни крутых насыпей, ни валунов. В итоге мне приходится расположиться у подножия небольшого пригорка, который все равно слишком пологий, чтобы даже частично укрыть от ветра.       Ты дрожишь, не отцепляешься от меня, и я ощущаю, как быстро-быстро бьется твое сердце. Ты напуган. Порывы ледяного воздуха бьют меня в спину с такой силой, что вынуждает пригибаться к земле, практически прижимая тебя к ней мои телом. И это все равно не помогает. Пусть ветер не хлещет тебя, но он безжалостно вырывает остатки тепла, которые еще сохранялись между нашими телами.       Проходит несколько мучительных часов. Страх твой почти прошел, но его место заняла какая-то горькая, апатичная обреченность. Я чувствую, как сильно ты дрожишь. Ты молчишь, не произносишь ни слова, не посылаешь мне ни одного образа. Потому что мы оба понимаем без лишних обсуждений насколько скверно на самом деле обстоят дела.       Ты не так много знаешь об этом мире, но слышал про подобные бураны, которые налетают резко, и длятся от нескольких дней до нескольких недель. Не стоит и надеяться, что непогода быстро стихнет. Вокруг нас уже намело приличные сугробы, да только легче от этого не стало. Все равно они не такие большие и плотные, чтобы защитить от ветра.       Но даже если бы у нас с тобой было укрытие, если бы мы нашли пещеру или бы земля не настолько промерзла и в ней вышло бы выкопать нору — это только лишь слегка улучшило бы наше положение. Потому что ты голоден и голоден очень сильно. Ты не ел несколько дней, и я ощущаю боль, тугим жгутом перетягивающую твои внутренности, настолько острую, что даже холод постепенно отступает на второй план.       Буран не прекратится несколько дней, и за это время ни о какой охоте не может идти и речи. А ты не выдержишь столько. И если не мороз, то отсутствие пищи убьет тебя. Похоже, ты и сам это прекрасно понимаешь.       Проходит еще пара часов и дыхание твое замедляется. Ты впадаешь в полудрему, но явно не усталость тому причина. Понимаю, что время твое стремительно уходит.       [Мордред. Не засыпай. Посмотри на меня, малыш!] — Слегка встряхиваю тебя и принимаюсь легонько растирать твои ставшие совсем ледяными конечности.       Человеческие тела такие хрупкие. Такие уязвимые. Как же легко повредить их и сколь мало на это требуется времени. Конечно твоя регенерация и выносливость крайне высоки, но сейчас у твоего организма попросту недостаточно ресурса, чтобы они работали в полную силу.       [Я не малыш. Не называй так…]       Ты открываешь глаза и сонно смотришь на меня. А потом закрываешь их снова. Встряхиваю тебя еще раз, а потом, видя, что этого недостаточно, легонько кусаю за плечо. Боль заставляет тебя зашипеть и дернуться, начать барахтаться в моих руках. Зато ты просыпаешься полностью. Не позволяю тебе отстраниться, заставляю смотреть на себя.       [Если заснешь, тебя уже никто и никак более не будет называть!]       Несколько мгновений вглядываюсь в твое лицо и понимаю, что вот так тормошить тебя в течении всех этих дней не выйдет. Рано или поздно даже мои укусы не будут заставлять тебя проснуться.       Что-то липкое и противное сковывает мое нутро, и да, эти ненавистные чувства мне прекрасно знакомы.       Страх. Беспомощность. Отчаяние.       Неужели и этому детенышу суждено погибнуть, только в этот раз не вдали от меня, а на моих собственных руках?       Так же, как погибли и остальные мои дети…       Решение приходит внезапно, и я тут же понимаю, что оно — единственно верное. Страх отступает, и это действительно замечательное ощущение. Смотрю в твои глаза, стараясь запомнить, как ты выглядишь, вдыхаю твой запах, ощущаю тепло твоего тела. Сомнений больше нет, на их место приходит холодная решимость.       [Смени облик. Прямо сейчас.]       Ты видишь нечто такое в моих глазах, что заставляет тебя тут же подчиниться, без лишних споров и разговоров. Сбрасываю свои маски вслед за тобой. Ты смотришь на меня снизу-вверх, и я все отчетливее ощущаю тоску и какую-то обреченную покорность, которые буквально пропитывают все твое существо.       Ты, судя по всему, решил, что я сначала сожру тебя, а потом отправлюсь искать укрытие получше. Это верно, в своей истинной форме я могу брести по бурану еще какое-то время, и действительно в конечном итоге найти хорошее убежище — при условии, что рядом не будет такого балласта как ты.       И ты понимаешь — от меня не скрыться, и ровным счетом никуда не деться. И потому ты смиряешься со своей судьбой.       Гляжу на тебя еще несколько мгновений, а затем поворачиваюсь правым боком к ветру. Медленно вытягиваю вторую левую переднюю лапу перед собой настолько, насколько получается. Неправильно сросшееся, искривленное сочленение оказывается прямо напротив пасти.       Вцепляюсь в него изо всех сил, сжимая челюсти, разрывая хитин. Боль, острая и мучительная, тут же накатывает волной, но недостаточно сильной, чтобы заставить меня остановиться.       [Эй, ты что творишь? Ты же калечишь себя!] — Твой голос полон потрясения и неверия, но в глубине души ты уже понял, для чего все это происходит.       Вкус собственной крови вызывает отвращение, все мое естество противится тому, что я делаю. Инстинкты буквально вопят, требуя остановиться и прекратить причинять себе вред. Вместо этого я еще крепче стискиваю челюсти, вгрызаясь в мясо все глубже и глубже. Лапа повисает на тонкой полоске мяса, а затем падает на заснеженную землю, конвульсивно подергиваясь, больше уже не являясь частью меня.       Несколько неуклюже ложусь, ощущая, как дрожь сотрясает все мое тело. Кровь медленно стекает со жвал и потоком льется из раны, заставляя снег вокруг таять. Практически нестерпимо хочется выть от боли, но мне все же удается сдерживаться. Бывало и хуже. Намного хуже.       [Пей. Быстро.]       Мой голос в твоем разуме лишь слегка подрагивает, и это не мешает ему оставаться таким же не терпящем возражений, как и прежде. Ты приближаешься, все еще не уверенный, все еще колеблющийся. С удивлением понимаю, отчего ты медлишь — ты не хочешь причинять мне боль.       Глупый дан-тете… Если ты погибнешь, то тем самым причинишь боль куда большую.       [Пей, не медли. Это единственный шанс. Давай же, малой.]       Слово это выплыло из глубин твоего сознания вместе со смутными воспоминаниями о той, кто когда-то звал тебя точно так же. И почему-то оно подстегнуло тебя куда сильнее, чем уговоры и требования.       Ты метнулся вперед. Передними лапками накрепко ухватился за то, что осталось от моей конечности, и приник к ране, жадно поглощая свежую, горячую кровь. Не просто глотая то, что изливалось, а быстро высасывая куда больше.       Не мешаю тебе, не останавливаю и не препятствую ничему. Пока ты насыщаешься, я устраиваюсь чуть удобнее, слегка заваливаясь на правый бок так, чтобы отрезать тебя от ветра. В этой местности не найти пещеры, чтобы укрыться от бурана. Значит, я стану твоей пещерой.       Ты отцепляешься, раздувшийся и сытый. Мои знания сейчас гудят в твоей голове, переданные вместе с кровью, так же, как и часть памяти, побуждений, эмоций. Через некоторое время все это сотрется, но сейчас вся моя суть открылась тебе так полно, как не получилось бы передать никакими словами.       Ты молчишь, шокированный и оглушенный, не в силах сказать что-либо, пытаясь справиться с обрушившимся на тебя водоворотом информации.       [Возьми мясо и вместе с ним заберись под основание брюшка. Сплети там кокон, плотный настолько, насколько сумеешь сделать. И только потом измени облик. Ты понял меня?]       [Да… я… Но как же ты? Что будет с тобой?]       В твоем голосе отчаяние мешается с паникой, потому что ты слишком хорошо представляешь себе, что может случится со мной, если буран будет длиться чуть дольше.       [Со мной все будет хорошо.] — Вкладываю в свой голос как можно больше уверенности, — [этот ветерок скоро прекратится, будь уверен. Может завтра утром или к ночи все кончится.]       Не кончится. И мы оба это слишком хорошо понимали.       [Не покидай кокон, пока ветер не угомонится. Либо пока я не позову тебя или не начну шевелиться.] — Скорее всего из-за мороза мой обмен веществ значительно снизится. Но я не могу исключать, что снизится недостаточно сильно. И тогда в какой-то момент голод возьмет верх, — [Если буду двигаться, но при этом молчать — беги от меня что есть сил. Ты понял?]       [Да…]       [Тогда повтори.]       [Забраться под тебя вместе с мясом. Сплести плотный кокон. Изменить облик. Ждать, пока не прекратится ветер, или ты не позовешь меня. А если будешь только молча шевелиться — бежать.]       [Вот и молодец, малой. В остальном, чтобы ты ни ощутил — не смей выбираться из кокона. Хорошо?]       [Ты же не оставишь меня? Не бросишь?]       В твоем голосе звучит столько тоски и боли, что хочется завыть. И если в начале мне казалось, что буран все же удастся перетерпеть, то теперь я начинаю в этом сомневаться. И тем не менее, страх не возвращается.       [Не оставлю. Обещаю. Мы переждем буран и продолжим путь. Выше нос, малой, все будет хорошо. А теперь не медли.]       Чувствую, как ты возишься, хватая мою отгрызенную лапу и забираясь с ней под меня, как плетешь кокон и устраиваешься в нем, и как затихаешь, почти мгновенно заснув, сытый и согретый жаром моего тела.       Холод и боль тем временем все сильнее пронизывают меня. Снег тает, касаясь горячей шкуры, и тут же замерзает под порывами ветра. Очень скоро вокруг меня образуется толстая ледяная корка. В левый бок же будто вонзили раскаленное копье.       Некоторое время я еще слабо надеюсь, что боль станет меньше, но этого не происходит. А потом мягкая тьма медленно, но верно, начинает окутывать сознание и сопротивляться ей не представляется возможным. Все ощущения отдаляются. Тут слишком холодно. И слишком много крови потеряно.       Приходит мысль, что, быть может, самоуверенность вновь сыграла против меня. И мне все же не удастся пережить эту бурю. Стоишь ли ты того, малыш? Определенно, да. Ни одному своему детенышу я больше не позволю погибнуть. А ты мой. Не по крови, не по рождению. Но все равно — мой и ничей больше.       По крайней мере, если я не проснусь, когда закончится буран, у тебя будет много мяса, чтобы продолжить дальнейший путь. Эта мысль странным образом успокаивает меня, принося некое умиротворение за несколько мгновений до того, как мой разум окончательно погружается во тьму беспамятства.