Потерянное Дитя

      Темнота. Тишина. Покой. Безразличие. Нет ощущений, нет эмоций, нет стремлений.       Стук.       Что-то прорывается сквозь этот плотный кокон небытия. Голос.       — …ись немедленно!       Пытаюсь отмахнуться, отгородиться от всего тревожащего, лишнего, ненужного. Хочется остаться в этой густой тьме, стирающей саму суть бытия навсегда.       Стук.       Вибрация.       И снова голос. Настырный и пронзительный, но в то же время отчаянный и полный ужаса.       — Не смей обманывать меня! Все будет хорошо — твои слова! Так почему ты не дышишь? Лгунья!       Не слышать не получается. Голос наплывает со всех сторон, заполняет разум, вонзается в него. Вслед за словами потоком врываются образы: метель, кровь, разодранные оленьи туши, красный воздушный шарик, привязанный к тонкому мальчишескому запястью, пронзительные голубые глаза — одновременно решительные и полные затаенной боли. От этого взгляда никуда не деться: он требует, зовет, приказывает.       Боль тонкой иглой вонзается в сознание. Ширится, нарастает, становится практически нестерпимой.       Судорожно, больше инстинктивно, чем осознанно, втягиваю в себя воздух. И тут же боль словно взрывается — на короткий миг кажется, что разум не выдержит и разлетится на мелкие кусочки, растворится в этой ослепительной вспышке — но в следующую секунду она отступает, становясь на порядок тише.       — Да, прошу тебя, дыши еще! Открой глаза! Не смей бросать меня после всего!       Боль разливается по всему телу, мелкими острыми зубами вгрызаясь в каждую его клеточку, воздух кажется слишком тягучим и плотным, и нет никакой возможности пошевелиться. И все же я вдыхаю снова. И снова. И каждый последующий вдох дается легче, чем предыдущий.       Разум все больше проясняется, пелена тьмы отступает. Да, теперь я совершенно точно ощущаю свое тело, скованное холодом и недвижимое. Память, звено за звеном, стремительно восстанавливает все произошедшие недавно события.       Открываю глаза. Поначалу не могу разобрать ничего, кроме мешанины света и цвета, но потом четкость возвращается.       И первое, что я вижу совершенно ясно — твое заплаканное лицо, на котором радость и облегчение смешались с яростью и страхом. Слезы продолжают течь по твоим щекам, но ты или не замечаешь их, или не обращаешь внимания. Голос твой дрожит, переполненный эмоциями — слишком яркими, слишком бурными, чтобы можно было с ними хоть как-то совладать:       — Да как ты смеешь так поступать со мной?! Велишь мне не высовываться, а потом я слышу, как твое сердце начинает биться все медленнее! И дыхание замирает. И ты начинаешь остывать! А ветер все воет и воет, будь он проклят! Я пытался тебя кусать — но тебе было все равно. Я думал ты уже никогда не очнешься. Бросишь меня одного, как и все остальные! Я еще никогда в жизни так не боялся… Как ты только посмела заставить меня испытывать подобное? Никогда больше так не делай! Слышишь — никогда! Я научусь выживать, стану сильным и выносливым, только больше не поступай так. Не такой ценой! Не покидай Мордреда... Я не хочу потерять…       Ты осекаешься, отворачиваясь, но конец фразы все равно ярко вспыхивает в твоем разуме:       …то единственное существо на всем свете, которому на меня на самом деле не наплевать.       Посылаю тебе короткий образ: две фигуры держатся за руки, а вокруг них летает много-много красных воздушных шариков.       Я не оставлю тебя, малыш. Будь уверен.       Ты без сил опускаешься на снег и закрываешь лицо руками, позволяя слезам облегчения пролиться в полной мере. Твои костяшки и боковые поверхности ладоней сбиты в кровь, и я начинаю понимать, что это был за стук. Ты пытался сбить покрывшую меня толстую корку льда.       Боль начинает нарастать одновременно с возвращающейся к телу чувствительностью, но я не позволяю себе вновь сбежать от нее во тьму небытия. Более того, раз за разом пытаюсь двигать промерзшими конечностями и в какой-то момент добиваюсь желаемого.       Больно. Холодно. Противно. Но жизненно необходимо.       Продолжаю, шипя и подвывая от боли, заставлять свое тело работать, и вскоре у меня получается повернуться на живот. Уж если чему меня и научила жизнь — и научила очень хорошо — так это тому, что с болью можно и нужно бороться, давать ей отпор и ни в коем случае нельзя сдаваться ей на милость.       Ты спешно вытираешь лицо, на деле лишь неаккуратно размазывая по нему грязь, кровь и слезы, и подбегаешь ко мне. Ловко карабкаешься по лапе на спину и принимаешься помогать мне счищать с себя остатки льда. Замечаю, что ты подрос и теперь выглядишь лет на десять-одиннадцать.       Постепенно боль и холод отступают, что приносит огромное облегчение, но тут же во весь голос начинает напоминать о себе голод. Ты, явно ощутив это, едва ли не кубарем скатываешься с меня, тут же отскакивая подальше.       Молодец, малыш, твои реакции, равно как и понимание сути происходящего, становятся все лучше и лучше.       — Ты подожди меня чуть-чуть, хорошо? Буран закончился еще утром, наверняка оголодавшее зверье вылезло из своих нор.       Не дожидаясь ответа, ты перекидываешься в паука и убегаешь. Похоже, ты на самом деле соображаешь, что к чему. Любая секунда промедления рядом со мной, покуда голод столь силен, может стоить тебе жизни.       Нестерпимая потребность насытиться заставляет разум мутиться. И только огромная слабость во всем теле мешает мне сорваться с места и отправиться самостоятельно на поиски пищи — не имеет значения, какой именно: живой или мертвой, разумной или нет.       Досадливо вою и скребу землю вокруг себя лапами. Хочу есть. Как же я хочу есть!       Время тянется мучительно медленно, а потом я ощущаю пищу совсем рядом. Горячую кровь, теплое сочное мясо… Ближе и ближе. Когда до вожделенной живой плоти остается совсем немного — бросаюсь вперед, превозмогая слабость и не обращая внимания на окружающее. О, какое же это наслаждение — жадно глотать восхитительно терпкую кровь, рвать клыками нежное мясо и чувствовать, как голод постепенно отступает.       Ты привел для меня двух молодых олених. Не убил, но подчинил их разум своей воле, чтобы сохранить мясо наиболее свежим, и заставить подойти совсем близко ко мне.       Ты сам держишься на отдалении, благоразумно сохраняя паучий облик, дабы в случае чего без промедления скрыться.       Одну олениху я съедаю почти мгновенно, из другой выпиваю все соки, и только после этого контроль над собственным телом и разумом возвращается в должной мере.       Принимаю гуманоидный облик и уже в таком виде, не спеша, продолжаю трапезу. Как только я меняю обличие, ты поступаешь точно так же и медленно, все еще сохраняя осторожность, подходишь ближе. Не проявляю по отношению к тебе агрессии, но и делиться мясом не собираюсь. Не в этот раз, малыш, не в этот раз.       Впрочем, ты не злишься, и явно не желаешь пытаться сражаться со мной за еду, хотя голод твой достаточно силен. Оказавшись совсем близко, ты, неожиданно, обнимаешь меня за шею и утыкаешься носом в волосы. Замираю, с трудом веря в происходящее — твой жест потрясает меня до глубины души. И, наконец-то, до меня доходит в полной мере смысл того, что ты говорил и что ощущал, когда пытался привести меня в чувство.       Ты поверил мне. Ты принял меня.       Быстро доедаю оленя, а затем осторожно обхватываю твои запястья и легонько сжимаю. Наклоняюсь к сбитым, до сих пор медленно сочащимся кровью ладоням, и осторожно провожу по ним языком. Ты едва слышно шипишь, но не отстраняешься. Мои действия не приносят тебе сильной боли, более того, через некоторое время твои травмы перестают саднить.       — Сколько продолжался буран?       — Я точно не знаю. Может три дня, может больше. Мне было трудно отслеживать время. Особенно в конце. Мне тогда казалось, что он никак не кончается. Длится целую вечность.       Ты судорожно вздыхаешь и теснее прижимаешься ко мне. Это очень человеческий жест, но он не вызывает неприятия. Более того, внутри разливается мягкое тепло, и ощущения эти мне нравятся. Впервые эмоции не вызывают ни капли отторжения. Возможно, я все же начинаю к ним привыкать. Только вот не знаю еще хорошо это или плохо.       — Нам надо продолжить охоту, малой.       Голод притупился, но не прошел совсем. Двух оленей ничтожно мало, чтобы утолить его, это очевидно.       — Не обязательно, — ты не меняешь позы, и я ощущаю жар твоего дыхания на своей коже. Конечно, ты мог бы общаться и мысленно, но сейчас, похоже, тебе хочется слушать звуки собственного голоса, — совсем недалеко отсюда есть обжитые места. Там есть дома. И один из них обитаем. Точнее, был не так давно. Именно там Белый Отец и Черная Сука переждали непогоду. Знаешь, они даже хотели, чтобы я пришел к ним. Я это прекрасно ощущал. Надеялись, что я приползу к ним, ослабленный холодом и голодом. И тогда они бы меня убили. Они мечтали об этом и их мысли были словно на ладони. Я еще никогда так ясно их не слышал. Каждый грязный помысел, каждую картину, представшую перед их мысленным взором. Это, наверно, все из-за твоей крови, да?       — Моя кровь не дала тебе каких-то особых сил, всего лишь разбудила уже имеющиеся.       На самом деле — только лишь часть из них.       Время твоего подлинного величия и могущества еще впереди, дан-тете. И когда оно придет — миры содрогнутся.       — Вот как. Это… это радует. Мне понравилось ощущать и знать все, что творится в их мерзких головах, и видеть их глазами. В том доме жил не человек. Но он закрывал свои мысли, и я так и не понял, кем он был. Он попытался поживиться ими, самоуверенным Белым Отцом и отвратительной Черной Сукой. Да только их пули оказались быстрее и сильнее. Знаешь, это даже хорошо. Только я должен стать тем, кто оборвет жизнь последнего стрелка! И вот теперь тот дом необитаем. Стрелки убили и хозяина, и его живность, а тех, кого пощадили — забрали с собой. Но там совершенно точно есть еда, много еды. Ее запах ощущается на огромном расстоянии. А еще там тепло.       — В таком случае не будем медлить. Показывай дорогу, раз уже успел все разведать, — поднимаюсь на ноги и улыбаюсь, легонько проводя по твоей щеке пальцами, — молодец, малой.       На щеках твоих вспыхивает румянец, и ты буквально раздуваешься от гордости, забыв даже про собственный голод. А потом уверенно разворачиваешься, и направляешься по тебе одному известному маршруту, абсолютно уверенный, что я от тебя не отстану.       Ты рассудил совершенно верно, малыш. Охота охотой, но провести одну-две ночи в тепле и сытости куда ценнее после всего нами пережитого, чем просто набить живот и тут же продолжить снова выматывать себя. Восстановив силы, ты сможешь не просто продолжить погоню, а завершить ее и дать, наконец, тот самый последний бой своему Белому Отцу, о смерти которого так страстно грезишь.       Ты очень быстро учишься, и еще быстрее приспосабливаешься, когда не приходится непрерывно думать только о том, как бы не отдать концы.       Следую за тобой на небольшом отдалении, изредка спотыкаясь и пошатываясь — тело до сих пор еще плохо слушается меня. Это начинает все сильнее раздражать. Ненавижу обнажать собственные слабости. Впрочем, постепенно дело идет на лад, и вскоре обо всем недавно пережитом мне напоминает лишь небольшая, но неприятная дрожь в конечностях и легкая боль в левом боку.       В какой-то момент и правда очень четко начинает ощущаться запах еды. Не просто еды — приятный, пьянящий аромат свежего, сочного, еще совсем недавно бывшего теплым мяса. Рот мгновенно наполняется слюной. Не сговариваясь, мы с тобой синхронно ускоряем шаг.       Дома в этой местности смотрятся на редкость чужеродно и удивительно, что они вообще тут есть. В основном — заброшенные развалюхи. Но вот один дом выглядит намного приличнее прочих. Конечно, по большому счету, он такая же развалюха. Но все же его крыша не проваливается, окна большей частью целы, а двор более-менее расчищен.       Резко замираю, а потом догоняю тебя и хватаю за плечо, заставляя остановиться. Ты смотришь на меня удивленно и раздраженно — тебе уже явно не терпится приступить к трапезе — и едва ли не шипишь, одновременно пытаясь освободиться из моей хватки:       — Стрелки ушли. Еще утром. Тут никого нет.       Да, люди покинули это место. Их запах, витающий в воздухе, совсем слаб. Но вот еще один запах, пропитавший все вокруг, мне знаком. Слишком хорошо знаком.       — Малой, ты уверен, что хозяина этого дома пристрелили?       Прислушиваюсь к собственным ощущениям. Никакой подозрительной активности не чувствуется, но меня это не успокаивает в должной мере. Мои клыки заостряются, а с губ срывается тихое, низкое рычание.       — Да. Черная Сука убила его. Пустила пару пуль прямо в лоб, — ты изображаешь рукой выстрелы, одновременно не спуская с меня настороженного взгляда. Должно быть, ты решил, что мой рассудок помутился, — знаешь, я тогда все видел ее глазами. Ой, как ей было противно. Он видоизменялся все время, и в конце стал похож на клоу…       Ты резко осекаешься, давясь последним словом. Глядишь на меня расширившимися глазами, и по телу твоему проходит дрожь. Ты все понял.       — Он… он такой же, как ты, да? Тот, что жил здесь. Или… возможно, живет до сих пор. Раз он такой, как ты, быть может он только притворился мертвым.       — Как мы, малой. Он не совсем нашего вида, но близок нам, очень близок.       — Ты его знаешь?       Ты подбираешься, напряженно осматриваясь и легонько подрагивая всем телом. Не боишься, но готов напасть в любую минуту. Все нетерпение и раздражение с тебя как рукой сняло.       — Знаю. Пожалуй, лучше, чем хотелось бы, — принюхиваюсь, но большую часть запахов перебивает аромат свежего мяса, — быть может он и правда подох. Но этот старый пройдоха был всегда очень хитер и изворотлив. Не стоит расслабляться. Держись рядом со мной. Ничего не трогай без моего разрешения. Понял?       — Да, — ты придвигаешься ко мне вплотную и держишься чуть сзади.       Лишь спустя пару минут понимаю зачем: ты прикрываешь мою спину. В минуту крайнего напряжения в тебе взыграли не только нечеловеческие инстинкты.       Дан-тете. Маленькое божество. Маленький спаситель. Маленький стрелок.       С радостным злорадством отмечаю, что твой Белый Отец многое потерял, отказавшись от тебя, не пожелав взрастить и воспитать в своих правилах. Ох, какие же глупые эти люди.       Мы медленно движемся по двору, осматриваясь и то и дело принюхиваясь. Ничего не происходит, и эта напряженная неизвестность начинает дико злить.       Вскоре мы натыкаемся на источник этого приятного, манящего запаха — мертвую лошадь, чью жизнь так же оборвали пули стрелков.       Ты подаешься вперед, настолько опьяненный этим запахом, что забываешь обо всем окружающем. Я едва не следую твоему примеру. Хочется только одного — жрать, жрать и жрать это прекрасное мясо.       Торжествующий хохот почти что оглушает, и лапы с огромной силой прижимают меня к земле и едва ли не вдавливают в нее.       Это воспоминание пронзает разум яркой вспышкой, и я замираю, а потом, в самый последний момент, хватаю тебя за волосы и оттаскиваю от лошадиного трупа. Тут же обхватываю тебя обеими руками, не давая снова рвануться вперед. Ты воешь, яростно и отчаянно и пытаешься вывернуться. Встряхиваю тебя, а затем разворачиваю к себе и с силой бью по лицу тыльной стороной ладони. Твоя голова дергается, а потом ты замираешь, глядя на меня исподлобья со злостью и ненавистью.       — Отпусти… — Твой голос мало походит на человеческий, и ты буквально в полушаге от того, чтобы сменить форму. — Это мое мясо. Мое! Тебе я приводил свежее. Отдай это мне!       Разворачиваю тебя лицом к туше, по-прежнему удерживая.       — Смотри внимательно, малой. Смотри и говори мне, что ты видишь. Забудь про этот проклятый запах! — яростно рычу, не в силах сдерживаться, но не ты причина моей злости.       О нет, совсем не ты, что бы ты сейчас ни подумал. Мне дико хочется разнести все это место. Сравнять его с землей от одной только мысли о том, что могло произойти с тобой, сожри ты сейчас это мясо.       Мое бешенство словно бы отрезвляет тебя, ты затихаешь, не помышляя более спорить со мной.       — Я вижу лошадь. Дохлую. Мерзкую, отвратительную клячу, если точнее. Тощую и очень старую. Но у нее так много вкусного сочного мяса на боках... — тут ты осекаешься, а потом судорожно сглатываешь, — погоди… а почему? Почему мои глаза видят одно, а на деле все не так? Это старая кляча почти что мумия. Как… как на ней может быть столько плоти? И… так холодно вокруг, а она все еще чуть теплая. И… ведь ее убили много дней назад. Мясо должно было или смерзнуться, или протухнуть!       — Дошло, малой? — осторожно опускаю тебя на землю, одновременно посылая образ: человек загоняет в сочный кусок мяса шприц, полный желтоватой жидкости, потом разрезает лакомство на куски и разбрасывает по улице. Собаки подбирают мясо и тут же начинают падать, содрогаясь в конвульсиях, а их пасти наполняются кровавой пеной.       Ты отшатываешься от лошади, закрывая обеими руками рот и изо всех сил борясь с тошнотой. Проигрываешь, и тебя все же выворачивает желчью.       Бережно обнимаю тебя, и как только спазмы стихают, ты тут же прижимаешься ко мне. Тебя колотит крупной дрожью.       — Это отрава, да? Мясо не должно быть таким. Оно потому и не портится, и пахнет так вкусно. Специально, чтобы заманить. Чтобы его потянуло сожрать сильнее, чем задуматься, что именно жрешь.       — Да. И это сделано не просто так. Он знал, хозяин этого дома, что к нему могут прийти незваные гости. И он приготовил для них особое угощение, от которого они остались бы в полном восторге. А потом не смогли бы восторгаться уже ничему. Отравы там столько, что даже мне пришлось бы очень и очень туго. У тебя же не было бы и шанса, малой.       Ты тихо скулишь, вжимаясь в меня всем телом. Понимая и осознавая, чего только что чудом избежал. Шепчешь едва слышно:       — Давай избавимся от этой дряни. Там, в сарае, должно остаться немного горючки.       Молча киваю и увлекаю тебя за собой. Ты не противишься, только то и дело кривишься, да иногда вздрагиваешь. Похоже, аппетит у тебя отбило напрочь.       В сарае находится и то, что можно поджечь и то, чем можно поджечь. На первый взгляд сочное мясо вспыхивает мгновенно, словно сухой хворост, и прогорает на удивление быстро, при этом выделяя огромное количество едко пахнущего дыма.       Похоже, химикатов там было намного больше, чем самого мяса.       Злость, было поутихшая, снова вспыхивает в груди. Рычу уже не сдерживаясь, громко и яростно. Довольно осторожничать. Пора гостям представиться хозяину дома, если тот еще жив.       О да, еще как пора. Я так хочу с ним поздороваться. Очень сильно хочу.