Сияй, Бореалис! Лоскутки

      Лирет сделала глубокий вдох. И ещё раз. Смычок едва коснулся струн скрипки, но вдруг издал дрогнувший скрип, мелодия сорвалась. Опять всё заново. Девочка упрямо нахмурилась. Августовское солнце разливалось по полу, и разбросанные нотные тетради с учебниками, казалось, сияли белизной страниц. Заглянувший в балкон ветерок потянул невидимые пальцы к страницам, и Лирет поторопилась прижать их, затем сделала какие-то записи погрызенным карандашом. Девочка была так горда и рада за себя, недавно обнаружив, что может создавать музыку на ходу в буквальном смысле. Им с Ви-Ви, скрипкой, которою папа смастерил сам и подарил на шестилетие, предстояло проделать немало работы вместе, и Лирет верила, что внутри её инструмента живёт целая душа.       Идея могла посетить в любой момент: за завтраком, за любованием облаками и даже за уборкой комнаты. До этого Лирет долго не могла представить, как вообще люди создают музыку, пока вдруг не поняла – музыка создаётся сердцем, и её можно сделать такой, какой только пожелаешь. Девочка таскала нотные тетради и блокноты повсюду, записывая всё, что только могло прийти в её детскую голову, а затем подолгу наигрывала свои мелодии, забываясь во времени, растворяясь нежном в звучании скрипки. Лирет уходила в музыку душой, врастала в неё, казалось, всем сердцем. Не зря папа учил её нотной грамоте ещё до её поступления в музыкальную школу, пускай сам он играл на виолончели, и то по особым вечерам в пабе неподалёку. Несомненно, его талант передался девочке. Он считал себя всего лишь любителем-самоучкой, однако, и в основном занимался тем, что всего лишь мастерил струнные музыкальные инструменты.       Всей этой истории могло бы и не быть, если бы однажды папа не показал интересный фокус с музыкой, да такой, что Лирет сама захотела так научиться: уметь делать музыку видимой с помощью особой магической техники.          Оставался год до курсов симфоники, которые девочка ждала с нетерпением. Обычные уроки уже приелись, уж слишком легко там стало, а вот соединить искусство с магией – даже на словах звучит интересней. Симфоника давала возможность буквально рисовать музыкой и с помощью этого создавать невероятные живые картины. Любые чувства и эмоции можно преобразовывать в звук. В симфонике важнее всего было уметь чувствовать и читать настроение музыки, видеть пейзажи и сюжеты в звуке. У каждой эмоции, каждого чувства есть свой звук, из которого сплетается мелодия. Чем ярче чувства, тем звучней мелодия, тем красивей магическая иллюзия, порождающаяся из звука. Целое лето Лирет усердно упражнялась и теперь была необычайно горда за себя, а ведь ей ещё было десять лет. Девчонкам из музыкальной школы придётся этому только обучаться, в то время как из-под струн Ви-Ви уже искрились золотые светлячки – посредственная иллюзия, на которую способен ребёнок, но для Лирет это уже было искусством.       Она неустанно воображала, как выйдет на сцену с Ви-Ви. Тысячи глаз будут смотреть только на них обеих, двух неразлучных подружек. А затем магия и музыка сплетутся воедино, и мелодия оживёт перед глазами зрителей невероятным узором и сплетёт картину. Нахлынет буря восхищения, обрушатся аплодисменты, а имя Лирет Суоно останется в памяти всего мира – не было ничего шире предела детских мечтаний. Пока что из-под струн вылетали неуклюжие золотые светлячки-искры. Даже на картинку не похоже. Девочка сжала губы, исполнившись упорства. Покрасневшие пальцы сдавили струны, и Лирет отыграла несколько этюдов, пока в руках не задрожала усталость, а ещё нежные подушечки не покрылись порезами. Девочка отложила скрипку и размяла саднящие пальцы, вспомнив, что опять забыла спросить у мамы простое заживляющее заклинание.        Лирет распахнула дверцу на балкончик, высунувшись наружу. Она повисла на нагретых солнцем перилах, разглядывая брусчатку на дороге. Лицо обдавал тёплый ветерок, пахнущий морем. Где-то над крышами поигрывало золотое сияние Солиса, рисующее кольца на небесах. Девочка втянула соленый воздух. Летние каникулы пролетели так незаметно, а она так ни разу и не выбралась на побережье, просидев всё лето над нотными тетрадями в компании скрипки. Отвлекаться девочка смела только на перекусы и сон, пускай никто её не принуждал так усердно заниматься. Было ещё одно интересное занятие, которым она любила порой забивать перерывы. Улочки в Намикане бывали такими узкими, что дома порой глядели друг в друга окнами в упор и, казалось, едва ли не соприкасались балкончиками, на которых частенько цвели в горшках фуксии и петунии. Аккуратненькие двухэтажные дома, кое-где обросшие вьюнками и приткнувшиеся вдоль брусчатых улочек, в старом районе были обычным делом. С таких улиц рисовали открытки, а потом продавали туристам, и, наверное, намиканские художники уже не один раз изобразили все эти живописные дома, кроме одного единственного.        Лирет подняла взгляд, чувствуя, как по спине взбираются мурашки. В доме напротив, на точно таком же балкончике, дверь была распахнута настежь, а изъеденные молью посеревшие шторы раздвинуты. Этот дом не нравился девочке: он был каким-то слишком старым и неухоженным, особенно изнутри, и напоминал чьё-то заброшенное логово, совершенно не вписываясь в южный колорит, точно его здесь отстроили по ошибке.        В мрачной комнате можно было приметить мальчика, неподвижно сидевшего на стуле. Он стал сидеть там с тех пор, как профессор-пранолог Герт Моллини вернулся из экспедиции. Спустя четыре года после трагедии в Ассее многих учёных волокло в Бореаль, как гвозди на магнит. Только искать там было нечего, и Герт, выяснив, что никакого намёка на остаток энергии Бореалиса там нет, посчитал свои прозябания в снегах бессмысленными. Толку в перекапывании снежной пыли и бетонных кусков действительно оказалось мало, особенно когда суровые холода только подкашивали и без того слабое здоровье. Раньше профессор исчезал надолго, а теперь стал вести осёдлый образ жизни, занимаясь старыми бумагами. Мама рассказывала, что он приютил сироту: жены и детей у профессора всё равно не было, а годы брали своё. Потом кто-то пустил скользкий и достаточно странный слух, будто Герт нашёл его полуживым в какой-то бореальской заброшенной деревеньке, но вместо того, чтобы повести его в больницу, профессор лечил его дома сам какими-то известными только ему методами.  Звучало это достаточно пугающе, однако напустило на Лирет неподдельное любопытство, заставлявшее её по несколько раз в день замирать у окна, а иногда и у перил балкона.       Мальчик томился в пустой невзрачной комнатёнке наедине со стулом, на котором же и сидел. Неподвижно смотрел в серую, покрытую какими-то разводами стену, как неживой, и постоянно вертел что-то в руке. Так он мог сидеть целый день, лишь изредка к нему заглядывал Герт, принося поднос с тарелкой и чашкой. Профессор с каким-то разочарованием чесал свою залысину, поправлял старые очки с круглыми пузатыми линзами, склеенные скотчем на переносице, затем ставил еду на пол и отходил, дожидаясь, пока его приёмыш не притронется к яствам. Мальчик что-то мычал под нос, неуклюже хватая ложку, и неаккуратно ел: его руки тряслись, как у немощного старика. Половина еды стекала по подбородку, капая на салфетку, небрежно повязанную вокруг шеи. Всё это сопровождалось отвратительным чавканьем. А когда нужно было справить нужду, мальчик без стеснения делал грязь под себя. Старый профессор, тихо бранясь, драил пол каждый раз, а потом каким-то образом заставлял своего приёмыша подняться, чтобы отправить того в ванную.        Герт никогда не прикасался к нему и не приближался.       Девочка только кривилась, тихонько наблюдая за ними, и всё пыталась рассмотреть мальчика в полумраке комнаты. Мама не верила ей, когда она рассказывала про эти странности. Лирет иногда специально пуляла погрызенные ластики в комнату соседнего дома, когда там не было Герта, и едва ли за перила не вываливалась, пытаясь попасть по мальчику, а тот совершенно не реагировал на чужие старания. Герт его как привёз в начале лета, так он больше и не высовывался на улицу. Ему было примерно столько же, сколько и Лирет – самое время проявлять к миру любопытство, которого у мальчика, однако, не было. Говорили, что он нездоров. Мальчика ничто не могло потревожить или заинтересовать. Кроме стены, разумеется. Неужели бесточенник? Тогда его переведут в специальный интернат к таким же бесточам, как их звали в простонародье. До ушей девочки однажды донеслось, как профессор кликал мальчика Китой, а в ответ Кита упорно изображал глухонемого. Ещё лучше он умел уподобляться тумбочке и даже табуретке.       На самом деле у Киты было потрясение, после которого он потерял дар речи. Какое потрясение и из-за чего? Девочка всё норовила это выяснить лично у него, пока мама один раз строго не предупредила, что это бестактно, и желание открыто навязываться само собой не улетучилось. Тем более, вряд ли Кита что-то скажет: он не мог связать ни слова. Даже Герту нелегко было с ним.       Сегодня Лирет разозлилась окончательно: сколько можно так сидеть? Она нырнула обратно в комнату, а затем возникла спустя мгновение со скрипкой в руках. Девочка набралась воздуху, как перед прыжком в бассейн, и скользнула смычком по струнам, сочиняя музыку. Воздух задрожал. Мелодия полилась сквозь перила и по переулку. Звучание проскользнуло по фасадам, колыхнуло развешанное на верёвке белье, слилось с гуляющим во дворе ветерком.        Что можно сказать этим этюдом?        «Хватит молчать!»       В щеку мальчика стрельнул золотой светлячок.       – Лирет! – раздался за дверью мамин голос. – Лирет! Сходи-ка в магазин!       Девочка тотчас шмыгнула обратно в комнату, позабыв про соседа.       – Пускай Барѝслан сходит! – взвыла Лирет.       – Барислан свою работу уже выполнил!       – А я вчера свою работу выполнила! Я все носки постирала!       – Живо! – её громкий сотрясающий голос заставил вмиг позабыть про свои дела.       Поспевал же братец: намыл полы в коридоре, перебрал старую картошку из чулана, вынес мусор, ещё и стирку успел затеять. Теперь до позднего вечера он будет торчать с друзьями.       Мама сердито возилась возле умывальника и смывала нарисованные маркером усы – маленькая папина шалость. И ведь если их не смыть вовремя, то вырастут настоящие! Этот маркер Барислан купил в магазине магических приколов, а папа любезно позаимствовал игрушку. До сих пор непонятно, кому из них мама хотела надрать уши больше. Она, недовольно фыркая, завязала каштановые волосы в хвост и выдавила из подвернувшегося тюбика умывальную пенку, яростно втирая её в кожу. Лирет, мелко трясясь от смеха, на цыпочках шла мимо ванной.       – Мужчины никогда не взрослеют, запомни это, – проворчала мама.       Девочка живо спустилась по ступенькам и метнулась на кухню.       –Лирет, погляди, – раздался папин голос.       Всклокоченные рыжие волосы говорили о том, что мама всё-таки достала его. И это ещё мягко сказано: весь его лоб был исчерчен маркером.       – Прикольная штука. Не знаешь, куда твоя мама дела лосьон против волос? – пока тот говорил, из линий маркера медленно выросла густая чёрная борода и застлала глаза.       – Кажется, ты его сегодня уже не получишь, – усмехнулась Лирет, хватая кошелёк со стола.       – Сарена, ну не обижайся! Я тебе картошечки начищу. Целое ведро! – папа виновато поплелся наверх.       – Да что я буду делать с твоей этой картошкой? – вопила мама из ванной. – Мне в больницу на смену сегодня!        – А если пожарить? С луком, с золотой корочкой. Иди, поцелую.       – Уйди! – раздался визг. – Ты весь зарос!

***

      Прана-магия давно стала частью повседневности и распространилась настолько, что новые её разновидности не поместились бы и в десятке справочников Либрариума. Медицина, энергетика и даже искусство – все буквально зиждилось на пране, разве что ею не нужно было дышать, как воздухом. Барислан, к примеру, нашёл ей достойное применение на уличных концертах, создавая яркие спецэффекты и тем самым приковывая к себе внимание. Жизнь юного гитариста была наполнена таким разнообразием, что её можно было сравнить с пёстрой салфеткой, сшитой из разноцветных лоскутков. Это, как о нём порой нелестно отзывались, рыжеволосое шило в заднице поспевало везде: и на молодёжные танцы ходить, и на гитаре играть, и петь, и в конкурсах участвовать, и проигрывать в них, при этом не теряя энтузиазма.              А вот Ши́нан Террес, верный друг и соратник, а также надёжный поставщик готовых домашних заданий, был типичным правильным мальчиком в очках. Если бы ему дали возможность сравнить свою жизнь с тряпичным изделием, то это наверняка бы была серая тряпочка для пыли, которой даже и не пользуются. Тем не менее, Барислан гордился их дружбой и очень её ценил, несмотря на контраст их характеров: дружить с эманатом само по себе было здорово, ведь Шинан мог буквально щелчком пальца заставить работать музыкальную аппаратуру там, где нет розетки, а ещё бить током хулиганов. Его поэтому никогда не обижали в школе. Он был единственным в своём роде ботаником, которого побаивались.       Эманаты, к слову, относились к особой ветви магии и могли преобразовывать прану в  другой вид энергии, например, в электричество. Нельзя сказать, что они были очень редким явлением, но их исключительные способности всегда оставались в почёте, делая эманатов элитой общества. Эта мысль, однако, крайне угнетала Шинана: какому юноше захочется постоянно жить от факультатива до факультатива, а оставшуюся жизнь провести в блоках эманат-станции, отдавая всю свою прану на подпитку города? Это старшая сестра Ашаме искренне интересовалась развитием отрасли, это её теории охватывали страницы популярных научных журналов и поднимались на конференциях. Аша в свои пятнадцать лет уже была признана молодым гением и поступила экстерном в Намиканский Институт Эманат Технологий. Шинан считал себя простым отличником, абсолютно не испытывал тяги к наукам и хорошо учился, только чтобы не отставать от сестры, которую всегда ставили в пример. А пока отец, один из ведущих учёных своего направления, занимался развитием идей Аши, сын тайком экономил на школьных обедах, насобирал на электрогитару и заодно похудел. Музыка стала ему отдушиной в мире, где во что бы то ни стало нужно оправдать своё имя, даже если у самого не лежала к этому душа. Пускай отец считал такое увлечение позором для эманата и всячески критиковал это, ни одно его слово не могло так просто вытравить любовь к струнам.              Сейчас всё ещё был сезон, когда туристы приезжали поближе к океану полюбоваться живописным побережьем, подышать лёгким солоноватым воздухом и погреть косточки на солнце. К тому же в полдень в небесах можно было разглядеть золотое сияние барьера Солиса, которое в этих краях отличалось особой яркостью и которое туристы спешили запечатлеть в первую очередь, поэтому толпы приезжих обязательно плелись как раз мимо горланящих подростков под бодрый аккомпанемент гитар. Музыканты расчётливо расположились там, где под открытым небом, озарённым Солисом, ежеминутно кто-то позировал для фотографии. Камера обязательно захватывала двух пацанов на заднем плане, рыжего и тёмненького.            С самого утра Барислан развлекал приезжих на привокзальной площади, кривлялся, пел и танцевал, всячески выделываясь фокусами из праны – один интересней другого. Не увидеть его всклокоченные рыжие волосы было сложно, то же самое касалось и музыки, которая эхом гуляла по улице и уже стала здесь завсегдатаем. Наконец-то жара утомила музыкантов. Шинан, тот, что темноволосый, кареглазый и высокий, поправил очки, увлёкшись настройкой гитары. Устроившись в тени, оба товарища затеяли перерыв. Барислан, с чавканьем доев бутерброд, подхватил с тротуара жестянку из-под консервированной кукурузы и принялся деловито высчитывать заработок. В руках зазвенели монетки.        – Бари! – по ту сторону дороги кликала Лирет и махала им рукой, дожидаясь зелёного света.       Барислан вытряхнул из банки последнюю монетку.       – Сегодня больше, чем вчера, – заметил парнишка с гордостью. – Мы делаем успехи.       – По-моему, ни разу не делаем. В пятницу у нас вышло аж на пять поездок на трамвае и три в метро, ещё на жвачку со вкусом дыни, – перечислил Шинан, делая глоток вишнёвого лимонада. – А это куда больше, чем сегодня.       Так исторически сложилось, что они стали измерять заработанные гроши в жвачках и поездках в метро. Жвачки означали низкий заработок, а поездка в метро – высокий. Трамваи втиснулись сами собой между измерительными единицами.        – В отличие от вчера, Шин. Вчера у нас и на жвачку не хватило бы, – поправил Барислан. – Ещё нас чуть не отметелила какая-то злая бабка. Ты запомнил её? Это посягательство на мою персону!       – А что ты ожидал от концерта возле кладбища, персона? Тем более во время чужих похорон. Зачем я только с тобой поплёлся…       – Ну а чего б и нет? Все грустные какие-то ходят там, ревут, сопли по дороге размазывают – отстой какой-то. Я, может, для того и создан, чтобы разгонять этот отстой. Почему похороны обязательно должны быть грустными? Почему нельзя устроить праздник?        – Потому что смерть человека – это грустно, – укоризненно вздохнул Шинан. – Там, кажется, твоя сестра идёт.       Лирет плелась им навстречу и тащила набитые пакеты, которые бились о тонкие ноги и почти волочились по брусчатке.        – А когда меня в группу позовёте? – поинтересовалась девочка, разглядывая аппаратуру.       – Это рок-группа, Лирка, – скривился Барислан. – Здесь не нужна скрипка. И ты девчонка, а это мальчишеская группа. Хочешь к нам – становись мальчиком, – показал язык он.       Лирет обиженно насупилась.       – Ты тоже так считаешь, Шинан? Разве со скрипкой плохо? – обратила она жалобный взгляд на притихшего товарища.       Тот потупился, будто пытаясь взглядом отодрать слова с бордюра.       – Скрипка с электрогитарой? Это было бы очень даже феерично, – ляпнул Шинан и сразу же поймал боком локоть друга.       – Я сейчас кого-то очень феерично исключу из группы, – заворчал Барислан. – Мы же договаривались, что никаких девчонок. Это мужское гнездо!       – А я и не собиралась к вам! – скорчила рожицу Лирет. – Я сама себе группу создам. Из меня и Ви-Ви!       – Вот и иди, – махнул рукой братец. – Не мешай нам зарабатывать.        – Вот и уйду. Я заработаю больше тебя, куплю огромный дом в горах Тигайи и позову в гости Шинана, а тебя нет, – задрала нос Лирет. – Нет, я даже позову Шинана туда жить, а может, мы даже поженимся, и тогда ты останешься без группы, ясно?  Шинан побагровел до кончиков ушей и ничего не ответил, уткнув взгляд в землю. Он прекрасно понимал, что девочка просто шутит, но его отчего-то брала неловкость.         – Шинан дал клятву не предавать группу, – гордо ответил за друга Барислан, положив тому руку на плечо, – и если он её нарушит, то облысеет. Навсегда.       Шинан неосознанно запустил пальцы в тёмные, слегка отросшие волосы и озабоченно взглянул на часы.       – Забыл, мне нужно идти, – вставил своё слово он. – Не выйдет допоздна сегодня, извини. У Аши скоро турнир, а я обещал помочь ей. Гитару мою заберёшь к себе?       – Конечно, – издал усталый вздох Барислан. – Ты хоть раз забирал её домой?       – Ты же прекрасно знаешь, что мой отец её выкинет, – горько усмехнулся Шинан. – Выкинет двести пятьдесят шесть порций школьного обеда и девять дынных жвачек.       Он торопливо подхватил рюкзак и попрощался с друзьями. Барислан стал собирать аппаратуру: не было смысла одному здесь торчать, тем более на него могли нарваться какие-нибудь отморозки, с которыми без Шинана лучше не сталкиваться – отнимут кровно заработанные деньги или побьют. Лирет маячила рядом, таскаясь с пакетами. Брат раздражённо стрельнул в неё взглядом.       – Вали домой, – буркнул он.       – Ты же тоже сейчас пойдёшь. Кстати, ты не обращал внимания на наших соседей? Ничего странного не замечал?       – Зачем мне за ними следить, глупая? – цокнул тот. – Мне некогда страдать такой ерундой.       – Там происходит что-то странное правда, – поклялась Лирет. – Тот мальчик очень странный.        – Я бы себя тоже вёл странно, если бы за мной кто-то специально следил.       – Старик Герт никогда его не трогает, – продолжала та. – А он всегда сидит – чем он болен таким? Как думаешь, он бесточенник?       – Мне без разницы, кто он, – проворчал Барислан. – И мама тебе сказала не лезть к ним, а то получишь по лбу.       Он собрал все вещи, нацепил на себя две сумки с гитарами и направился с сестрой в сторону дома.       – Вот давай мы сейчас придём, и я тебе покажу, – настояла Лирет.       От усталости брат всё-таки согласился. Девочка с нетерпеньем заторопилась домой. Там она сразу же потянула Барислана за руку в комнату, они нырнули сквозь шторы на балкон и прильнули к перилам. Лирет растерялась: окна соседей были плотно занавешены в этот раз. Братец только наградил подзатыльником сестру, покрасневшую от стыда, и ушёл. Девочка огорчилась, что ей так и не удалось обрести сообщника по слежке за соседями.

***

      Что-то звонко стукнулось о стекло, будто градина прилетела в окно. Лирет разлепила глаза, лениво повернувшись на другой бок, и сонно нахмурилась. Снова стук. Затем ещё один, посильнее. Звук спугнул дремоту и заставил девочку проснуться. Лирет вынырнула из-под одеяла в раздражении и, прямо в пижаме, подобралась к балкону, затем осторожно приоткрыла дверь, ёжась от утренней прохлады. Лирет высунула нос, затем голову. Потом на цыпочках шагнула на балкончик. Босая ступня угодила во что-то твёрдое, похожее на камушки. Девочка, вперив взгляд вниз, недоумённо ворошила пяткой огрызки ластиков, которые чудесным образом вернулись к своей владелице в такой ранний час.       Кита замер так, что она его и не заметила бы, если бы не посмотрела на соседский балкончик. Лирет встрепенулась, будто за ней следил призрак. Других ассоциаций не возникало. Бледнолицый и тощий, как платяная моль, он был почти такого же роста, как и опешившая соседка. Непроницаемый взгляд цвета морозной бирюзы не выражал ничего кроме равнодушия и напоминал застывший лёд. Под глазами темнели лиловые синяки, точно мертвец поднялся из гроба. Волосы мальчика блестели на утреннем солнце и не золотом, а серебром, как у старика. Лирет в смятении изучала его, впервые увидев настолько близко и на свету. Тот беспристрастно смотрел сквозь воздух в одном направлении и никак больше себя не выражал. Плотная водолазка с высоким горлом и чёрные джинсы закрывали его тело полностью. На шее висел кулон в виде маленького куба – скорее, талисман или что-то другое. Утреннее солнце распалилось в небесах и начинало припекать. Девочка невольно задумалась: а не жарко ли соседу в такой одёжке? Ей стало как-то не по себе от одного его вида. Видеть, как кто-то носит тёплые вещи жарким летом, в принципе могло вызвать у любого южанина дурные ощущения. Между тем в лоб прилетел погрызенный ластик. Лирет растерянно заморгала, выпорхнув из мыслей, и потёрла лоб.       – Ты чего бросаешься? – сердито бросила она, спугнув ютившихся на крыше голубей. – Что, надоело сидеть? Скажи уже что-нибудь.       Кита не удостоил её ответом – да он как будто и не слышал. Ластики у него закончились, а сам он продолжил стоять истуканом, пристально изучая соседский балкон. Его взгляд до невозможности был неподвижен, но девочка постаралась ответить ему тем же, замерев у перил. Так они смотрели друг на друга с полминуты, затем Лирет, не выдержав, исчезла первая и захлопнула дверь, а сама замерла за шторами. Кита продолжал неподвижно стоять, пялясь в её окно, и только духи знали, когда он решил вернуться обратно в свою комнату.       Однако с того дня мальчик больше не сидел на стуле целыми днями, но странностей от этого меньше не стало.