Сволочь
22 мая 2018 г., 01:36
Подобное начинается внезапно. Однажды может произойти так, что в класс ворвётся ошалевший сморчковый эксперт и начнёт вопить не своим голосом. С чего бы ему вдруг вопить? Сидел себе тихо, никто и не слышал его голоса, кроме как у доски на уроках. А здесь как завопит – никак на гвоздь сел или ещё чего. Не глядя и не подумаешь, что почти девчачий визг может сорваться с губ молчаливого мальчика. Стёкла едва ли не разлетелись вдребезги:
– Ребята! Ребята! Там отмороженный голубей убивает! – сотряс воздух воистину истерический визг. – За сараем во дворе! Целый десяток голубей! Нет, пятнадцать даже! Целую голубятню!
На его вопль разом обернулись все. В классе будто остановилось время. Зерек даже зашёлся икотой: обычно от испуга перестают икать, а он вдруг начал. Все оторопело смотрели на сморчкового эксперта, в лицах смешались скепсис и недоумение. Даниа в замешательстве переводил взгляд с одного одноклассника на другого. Его грудь судорожно вздымалась от сбившегося дыхания, а кудри вздыбились, и отросшая стрижка превратилась в шапку. Вот это да, вот это весь класс обалдел: у сморчкового эксперта прорезался голос – небось, небеса скоро обрушатся. Наверное, это потому что теперь он перестал быть объектом насмешек, уступив место новичку.
Кита неторопливо вошёл в класс: медленно и ровно, как привидение. Он услышал пронзительный визг сморчкового эксперта ещё в коридоре, но даже не удостоил его взглядом, когда прошёл мимо. Одноклассники притихли, очерчивая взглядами каждый его шаг. Мальчик равнодушно проплыл к своей парте, словно кабинет был пуст, будто рукава его рубашки вовсе не были запятнаны птичьей кровью. К подошвам грязных ботинок прилипли ободранные грязные перья. Кита утёр озябший нос и невозмутимо поднял глаза на недоумевающих одноклассников. Опять смотрят, как на чудовище. Это становится даже потешным. Потешным до той поры, пока в затылок не начинает лететь подобранная с земли щебёнка.
Мальчик, который изувечивает одним прикосновением, очень скоро стал мальчиком, который убивает животных. Чудовищем. Монстром. Бездушной сволочью. Делал он это выборочно, между прочим. Зачем? Одному лишь Ките было известно, а объяснять он не спешил. С момента перевода в школу прошли месяцы. Молчаливый ученик выделялся интеллектом, отвечал письменно, но верно, будто давно уже не был ребёнком. У учителей всё в мыслях не укладывалось, как такой талантливый ученик может одновременно подавать надежды и быть хладнокровным убийцей беспомощных животных. Показатели праны у него были на выдающемся уровне, а предрасположенности давали простор для выбора достойной профессии в будущем. Говорят, таких детей нельзя оставлять без внимания. Только теперь мальчика побаивались и учителя – уж мало кому он западал в душу, даже несмотря на способности. Даже Авиль, которая всегда помогала трудным ученикам, опасалась его.
Лирет так и не узнала, какой талисман у Киты и какая у него вообще магия: он это зачем-то скрывал. Когда открытый урок был посвящён талисманам, одноклассник попросту не пришёл. Впрочем, это была не последняя тайна мальчика. Помимо убийств животных, Кита ещё любил толкаться и ставить подножки хулиганам. Опять же – выборочно. Часто везение нисходило на Карише. Это стало происходить после того, как Лирет однажды оставила скрипку без присмотра, потом вернулась, а кто-то облепил струны жвачкой. Девочка сильно расстроилась и глотала слёзы весь урок, и только Кита видел, как в её отсутствие Карише тихонько открыла футляр, а Зерек с мальчишками любезно наплевали ей в ладонь пожёванные слюнявые жвачки. Ту боль, которую Карише исподтишка причиняла Лирет и не только, Кита с огромным удовольствием возвращал обратно. Конечно, Лис всегда предлагал куда более изощрённые варианты расправы, но это было уже чересчур. Он не нравился Ките, но иногда его тёмная ипостась учила ценным жизненным урокам: нужно быть взаимным с людьми, нужно уметь внушать страх, чтобы никто не посмел обижать. А постоять за себя важно уметь, когда ты один, с безумным Лисом в голове, который вроде и защищает, а вроде готов убить свой маленький сосуд, лишь бы вырваться наружу.
Карише неустанно приходила плакаться к Лирет, всё так же строя из себя подружку, а та даже вступиться не могла. Кита видел её страх, хотя не хотел пугать именно её. У девочки дух перехватывало, стоило ей увидеть его холодный взгляд. Ни блеска вины, ни сожаления в нём никогда не читалось. Своим видом Кита лишь твердил, что поступает верно. Так должно быть. Класс до одури возненавидел этого мальчика: его нельзя было так просто избить, и словом его не заденешь – не реагирует, а камни не всегда попадали в цель.
С живностью дела обстояли иначе. Кита никому не мог объяснить, что некоторые животные несут угрозу для людей: Лис умело запугал его, заставив молчать. Одно сказанное вслух слово о силе, одна попытка рассказать кому-то о том, что происходит в голове – по телу пойдёт такая боль, что захочется умереть. Пока мальчик был мал, он не мог противостоять духу, а потому принудил себя сохранять безмолвие до тех пор, пока не окрепнет. Кита боялся, что не успеет никому об этом рассказать: Лис считал, что людской род не достоин спасения и жаждал вырваться. Мальчик продолжал сдерживать его и не сдавался, пускай его тело было слабым и… больным.
Каково же это – возложить на себя ответственность, тяжкий груз, в столь юном возрасте и каждый день бороться внутри себя. Кита, казалось бы, был полностью готов остаться непонятым ни сверстниками, ни учителями, ни кем-либо ещё, но лучше он будет идти по пути своей правды, чем допустит непоправимое своим бездействием.
Это будет стоить дорого.
Вряд ли кто когда-нибудь поймёт, что мальчик видел мелких демонических паразитов, одолевших животных. Эту неприятность никто не замечал, поскольку паразиты незаметно проникали сквозь маленькие, незащищённые северным барьером разломы и так же незаметно распространялись по миру, вселяясь в животных и птиц. Обычный человек не увидит, а вот если внутри будет биться мощная прана, волны которой это прекрасно чувствуют, – пожалуйста.
Кита не хотел убивать животных. Ему самому становилось мерзко от мысли, что своими руками он может совершить такое зверство.
Только паразитов становилось больше с каждым днём, не оставляя ему выбора. Если это происходило уже в Солике, то что тогда творилось в Бореале? В любом случае, паразит, окрепший на крови животного, мог легко переместиться на человека, источник праны – к чему, впрочем, и стремились все тёмные создания. Что могло случиться потом, не знал даже десятилетний ребёнок.
Кита страшно винил себя за катастрофу, которая унесла Бореалис и убила людей, а его оставила в живых. Несмотря на то, что это всё сотворил сам Лис, мальчик знал, что так ни за что бы не произошло, не окажись он в ненужном месте. Точнее в нужном, потому что мама была в опасности. Только в итоге никого не удалось спасти: она погибла вместе со всеми, а отец…
Отца было не жалко даже, ведь это он причинил им столько страданий.
***
Камни летели каждый день: били по затылку, по спине, однажды досталось по лбу. Если к недотроге нельзя прикоснуться, то нужно достать его иным способом. Зерек обладал завидной напористостью, к нему даже присоединились мальчишки из других классов. Ребят сплотила одна цель: во чтобы то ни стало навалять отмороженному за каждую подножку, за каждого убитого голубя, котёнка и щенка. Кита научился равнодушию и игнорировал мир вокруг себя, он научился это делать так искусно, что больше не слышал звонка на перемену, не чувствовал удары летевших в спину камней и пропускал самые грубые слова, брошенные вслед. Вели бы они себя иначе, если бы знали, что на самом деле крылось за зверскими поступками? Однажды придётся заговорить. Правда, случилось это несколько раньше, чем мальчик ожидал. Тогда первые весенние деньки едва нагрянули в сонную после зимы Намикану. Оттепель пустила по брусчатке талые ручейки, ускользающие в водостоки, талый снег под ногами чавкал кашицей, с крыш звенела капель. В тот день Герт велел немедленно смотаться в «Боннюмей» за блинчиками и чебуреками, сам он уже неделю корпел над какой-то старой диссертацией и позабыл белый свет. Готовил профессор так, что любая смертельно голодная мышь, отпробовав его стряпню, наверняка бы сдохла раньше, чем от голода. Мышей в доме поэтому и не водилось. А блинчики из «Боннюмея» всегда занимали первенство в рационе Герта, в то время как Кита больше тяготел к чебурекам и лапше быстрого приготовления. Всю эту гадость они оба ели, когда было особенно лень тратить время за плитой. Когда же наступала неделя сезонных скидок, профессор гнал мальчишку прочь из дома за целым пакетом блинчиков: вот так врывался в комнатёнку, всучивал кошель и пинками вытуривал прочь, как озабоченный, особенно если по акции можно было бесплатно получить какую-нибудь безделушку вроде брелка. Герт их коллекционировал и даже отвёл отдельную полочку, на которой пестрела вся эта дребедень. Профессор божился оторвать руки, если на полке хоть что-то поменяется. Нюх Герта на скидки всегда поражал, тем не менее он умудрялся неплохо жить на пенсию, тратясь исключительно на товары по акции. Кита взял это на заметку, однажды убедившись, что так можно экономить карманные расходы. Пожалуй, это был единственный полезный навык, которому его научил Герт, хотя он, пускай и был профессором, ничему особо и не учил, занимаясь только своими делами. А мальчика оставил у себя, потому что хотел исследовать его необычную прану, как только у того развяжется язык. Старый пранолог до сих пор верил, что держит у себя дома какое-то особое сочетание праны, но никому об этом, конечно, не рассказывал. Кита сжимал в руках тёплый бумажный пакет, на котором рисовался толстый белый кот, сжимающий в лапках нечто, похожее на монетку с красивой расписной «Б» посередине. Из пакета тянулся тёплый пар, в котором смешались запахи блинчиков и чебуреков, отчего сразу же заурчал желудок. Мальчик торопливо пошагал по лужам и рыхлому снегу, вперив взгляд в пакет. Из-под ботинок расплёскивалась слякоть. Он шёл быстро, пока не заметил Лирет впереди. Остановился. За шиворот капнула холодная вода с крыши. Где-то рядом о подоконник громко разбилась сосулька. Лирет прижала к себе большую стеклянную банку, внутри которой, как рыбки в аквариуме, плавали магические светлячки. У Барислана скоро День Рождения, а он любил устраивать празднества с размахом, поэтому к празднику приходилось готовиться целую неделю. Мама велела сходить к тёте Нинат за светлячками: она занималась изготовлением всяких украшений для праздников. Светлячки живут полтора суток, а затем рассеиваются. В банке они смотрелись очень завораживающе. Девочка вдруг пошатнулась, наступив на развязанный шнурок. Лирет цыкнула, воткнула банку в ещё не растаявший сугроб, и присела, зубами стянув перчатки. Торопливо завязав шнурки, она подхватила банку и пошла дальше по слякоти. Нос вдруг зачесался, девочка снова остановилась и почесала его о крышку банки. В спину вдруг ударило. Толчок отправил Лирет прямо в лужу. Банка вылетела из рук и грохнулась о мокрую брусчатку, звонко разбившись в дребезги. Осколки разлетелись в стороны, под ладони и колени. В воздух вспорхнули светлячки. Девочка, дрожа, медленно поднялась. В мокрые перчатки вонзились осколки, и Лирет почувствовала, как щиплет в пальцах и коленях. Она обратила вопиющий взгляд назад. Весь взъерошенный, Кита стоял прямо в луже, его куртка была в мокрых пятнах и ледяных крошках, шумное дыхание пускало облачка пара. Лицо девочки исказилось и покраснело от слёз. – Что ты наделал? – захныкала Лирет. – Меня мама теперь будет ругать! Кита растерялся не меньше. В ботинки набралась талая вода. Он закусил губу и нахмурился. – А…А… – вырвалось из его груди вместе с обрывками дыхания и пара. – А что ты тут встала? Посреди дороги встала, как дерево! Не будь Кита так взволнован в тот момент, он бы тысячу раз подумал, прежде чем раскрывать рот. Он отвык говорить вслух настолько, что попросту не нашёл других слов. Лирет, позабыв плакать, вытаращилась на него, впервые услышав этот голос. Мальчик побагровел. – Чего пялишься? Ща как тресну по роже! – вдруг рявкнул он, замахнувшись. – Вали! – Дурак! – разрыдалась Лирет и бросилась прочь, шлёпая ботинками по лужам. Кита проводил её взглядом, потерев ноющее плечо. Больно так, будто по лопатке врезали кирпичом. Мальчик наступил на потопленное в луже, расколотое ледяное копье, грохнувшееся с крыши. Упади оно Лирет на голову, она бы не дошла бы до дома. Теперь девочка, как и все, будет считать его сволочью за то, что в её глазах он сделал пакость. Действительно дурак, стыдливо подумал Кита. Не стоило так пылить ни с того ни с сего. Но так даже лучше: пускай девчонка не привязывается к нему. Лис только со смеху прыснул. Лирет ввалилась в коридор, вся зарёванная и промокшая. Ладони саднили. Девочка, дрожа, торопливо разулась. Вся одежда была в грязных пятнах и стеклянных крошках. Вот одноклассники удивятся, если узнают, что отмороженный умеет говорить. Его голос до сих пор играл эхом в голове. – Дурак, – обиженно бурчала под нос девочка, разглядывая дрожащие порезанные пальцы. – Дурак! И захныкала снова. Из кухни выглянула мама. Она сразу же подбежала к ней. – Детка, ты чего? Что стряслось? – заглянула она в заплаканное личико.– Да ты вся промокла! Иди-ка, переоденься. Это что ещё? Ты где была вообще? – мама ухватилась за тоненькие запястья девочки. – Меня Кита толкнул! – пролепетала навзрыд Лирет. – Просто взял и толкнул! И банка… разбилась! Он заговорил, представляешь? Сказал, что треснет по роже! Хотел меня ранить! Я же ничего ему не сделала плохого, мама! – Кита? – мама провела светящейся искоркой по порезам. – Да, это он голубей убивает, – промямлила та. –Герт его ни в чём не ограничивает, как ни посмотрю, – буркнула под нос мама. – Ничего, я поговорю с ним. С ними обоими. – Ты побьёшь его? – утерла нос Лирет. – Ага, уши надеру. Давай, дуй наверх, вещи в стирку, и умойся. – А как же светлячки? Они все разлетелись. – Что-нибудь придумаем, а Барислану ничего не скажем. Сарена всегда была снисходительной, несмотря на характер, которому, казалось бы, чужда такая черта. Она не любила рубить сгоряча. Слухи о хулиганствах соседского мальчишки прежде проходили мимо внимания: ребёнок просто баловался. Но до каких пор это нормально? Нестабильность праны ещё как-то могла его оправдать, но когда дело дошло до убийства животных, сразу стало понятно, что Герт не справляется со своими обязанностями, не уделяя должного внимания мальчику. Сколько раз к профессору приходили из школы с жалобами, но он только пожимал плечами. Да откуда ему было знать, как обходиться с трудным мальчишкой? Все только делали, что жаловались, а дать ценный совет почему-то никто не мог. Сарена упаковала свежие, ещё тёплые кексы в бумажный пакет, накинула пальто, обулась и тихонько вышла за дверь. Лирет слышала, как мама вышла из дома. Девочка, нырнув за штору, прильнула к окну. Мама стучалась в дверь к соседям, и Лирет коварно заулыбалась: сейчас она им задаст жару. Причём мама могла сделать это в буквальном смысле.***
Герт наверняка собирался вынести мусор, раз открыл дверь так скоро, хотя обычно он упорно игнорировал донимающие стуки. Кита бесшумно свесил ноги с кровати и слез. Тихонько скрипнули половицы. Мальчик осторожно прильнул к двери ухом, поморщив нос: пахло чем-то душистым. Два приглушённых голоса доносились снизу и растворялись в глубине коридора. Гости? Кита, приоткрыв дверь, протиснулся наружу, на цыпочках прошёлся по старому, изъеденному молью ковру и спустился на ступеньку вниз. Мальчик замер, прижавшись спиной к стене. Пахло, как из булочной, в запахе угадывались нотки цветочных духов и стирального порошка. Было что-то знакомое в этом сплетении ароматов. Мальчик высунулся одним глазком. – Вы знаете, Кита совсем не такой на самом деле, – голос Герта звучал робко, будто его заставили отчитываться. – Не пойму, что на него нашло вдруг. – Я не хочу вас обидеть, профессор, но вы плохо следите за ним, – женщина говорила сдержанно. – Вы же знаете про животных? – Д-да, – нехотя ответил Герт. – Детское баловство, вот что я скажу. Любопытство. Я тоже иногда интересовался такими жуткими вещами, когда был юн, но ведь не стал от этого плохим человеком. – Это уже не любопытство, – покачала головой Сарена. – Ему нужно развиваться, а он даже не общается ни с кем. Вы ходили с ним на аттракционы, например? А в зоопарк? – В «Боннюмей» иногда ходим, когда скидки на детские обеды, – почесал затылок Герт. – Игрушки собираем оттуда. – Вы как будто не были ребёнком, – усмехнулась та. – У меня вот двое детей, вы знаете, и за обоими сложно уследить. За одним Барисланом иногда следить приходиться больше всего, но за мальчика не так страшно, знаете ли, он должен иногда попадать в какие-то неприятности. За Лирет я больше всего переживаю. Азлан, мой муж всегда уделяет детям время и помимо этого, бывает, сутками работает в мастерской, а я работаю медсестрой. Быть родителем достаточно сложно: нужно и на работу успеть, и поесть приготовить, и за детьми следить, воспитывать их, причём неважно, сколько им лет. Последнее ни в коем случае нельзя пропускать. Понимаете, иногда детям не игрушки нужны и даже не вкусная еда. – Я никогда не имел дело с детьми, честно говоря, – пробормотал Герт. – Мне немного трудно. Я легко ориентируюсь в пранологии, знаю все разновидности магии, умею измерять её единицы – что угодно, но не работать с детьми. Да и сам Кита, по-моему, не нуждается во мне. Он как зверёк, который живёт сам по себе, а я за ним просто приглядываю. – Он ещё как нуждается в вас, – заверила Сарена. – Ребёнку нужны материнское тепло и мужская сила. Детям иногда нужен совет, а где-то надо уметь их поругать. Вы знаете, если будет тяжело или мальчик заболеет, можете всегда спросить у меня совета. Я всё-таки медик, да и мы живём рядом вон уже сколько лет. – Всю жизнь, наверное, – неловко улыбнулся профессор. – Мы летом иногда выезжаем на пикники, если хотите, Киту тоже можем с собой брать. – Вообще из-за нестабильности праны с ним рядом лучше не находиться долго, да и мне как-то неловко скидывать свои проблемы. В конце концов, я сам его взял к себе. – Да бросьте, – улыбнулась Сарена. – Нам несложно. – Вообще мне почему-то кажется, что ему нравится музыка, – вполголоса добавил Герт. – Он иногда сидит у окна и внимательно слушает, как играет ваша дочь. – Это ведь замечательно, – расцвела та. – Но из Киты даже слова не вытянешь, так что я вообще не знаю, что у него на уме. – Он к вам ещё не привык. Наберитесь терпения, и мальчик обязательно откроется вам. Женщина поправила выбившуюся из хвоста каштановую прядку, поджав губы. Тонкие пальцы сжимали бумажный пакет. – И вообще, – гостья скользнула взглядом по прихожей, в тени лестницы что-то мелькнуло, – я бы хотела поговорить с Китой. – Кита, выходи уже, – укоризненно вздохнул Герт. – Давно там стоит, прохиндей ушастый. Выходи-выходи, я, что ли, за тебя оправдываться буду? Останешься без чебуреков, – буркнул он. Ноги сами зашевелились, и Кита, шагнув из тени, нехотя поплелся в коридор. На него смотрела пара янтарных глаз, прямо как у Лирет. Строгий взгляд, но с тёплой искоркой. У мальчика это вызвало какое-то забытое чувство, настолько давнее и саднящее, что отчего-то хватила тоска. Кита не смог долго смотреть в чужие глаза, и стыдливо вперил взгляд в половичок. – Кита, – мягко обратилась к нему женщина и хотела коснуться. – Осторожно, – перебил её Герт. – Не трогайте его – режет всех подряд. Я уже и не знаю, что с ним делать. У него прана, как у взрослого человека, ребёнок такое не может контролировать. Какой-то редкий случай, я сам даже толком не могу разобраться. Может, подрастет и тогда… ну… Вообще пёс его знает. – Секундочку, – ладонь женщины обволокло золотистой пеленой праны. – Ничего страшного не произойдёт. Тонкая едва видимая пелена растеклась по всему её телу. Кита отстранился, съежившись. Ему хотелось броситься прочь и запереться в комнате, но тёплое прикосновение настигло его раньше. Рука чуть растрепала отросшие белые волосы. Мальчик обомлел, не в силах шелохнуться, и часто заморгал, всё так же разглядывая протертые дырки на половичке. Он испугался, что нити его праны нечаянно заденут ладонь, от которой пахло ванилью. – Интересно, – вполголоса удивился Герт. – У вас барьерная магическая ветка? – Одна из направленностей, а так у меня целительное направление. Видите, полоски появляются и исчезают? Это порезы поверх магической защиты, они не касаются кожи. Кита не знал, куда себя деть. Топтался на месте сам не свой, а тёплая ладонь будто примагнитила его. – Посмотри на меня, Кита, – обратился к нему мягкий голос. Мальчик несмело поднял глаза. Смотреть он долго опять не смог, но запомнил очертания лица, которые теперь пытался представить, разглядывая сморщившийся под ногами половичок. – Я Сарена, – женщина чуть склонилась, взглянув тому в лицо. – Можешь звать меня просто тётя Сарена. Она выглядела настолько дружелюбно и тепло, что Ките хотелось сказать вслух, как ему стыдно и как он не хочет убивать животных на самом деле. Его сердце переполняло чувство раскаяния в тот момент. – Лирет сказала, ты разговаривал, – продолжила Сарена. – Серьёзно? – изумился Герт, посмотрев на мальчика. – А со мной молчун молчковый. Кита поджал губы, отведя взгляд. Прана продолжала истязать руки женщины, и мальчику было страшно неловко, пускай барьер и защищал её кожу. – У меня кое-что есть для тебя, но ты пообещаешь, что не будешь больше обижать Лирет и других ребят, договорились? – Сарена протянула ему бумажный пакет, от которого веяло чем-то аппетитным. – Хорошо? Скажи что-нибудь. Кита только кивнул. Он бы извинился за всё, но слова засохли во рту, а мысли в голове сбились в стайку свободных птиц. В руках у него шуршал бумажный пакет, в котором вкусно пахли тёплые кексы. – Профессор, вы за питанием совсем не следите, – заметила Сарена, покачав головой. – Ему расти и расти, а вы гадостью его кормите, наверное. Посмотрите, какое лицо бледное – гемоглобин упал. Это не хорошо, знаете ли. – Блинчики и чебуреки – это не гадость, – проворчал Герт. – А как же мясо, овощи и фрукты? – изогнула бровь та. – Вы себе что, дистрофика выращиваете? Он мальчик, ему нужно быть крепким и сильным. Она вдруг коснулась бледных щёк. Кита, опешив, часто заморгал глазами, пытаясь спрятать смятённый взгляд. В итоге попросту зажмурился, будто ему в лицо бил ветер. – Он у вас такой милый, – Сарена слегка потрепала его за щёки. – Разве не прелесть? Ну, прелесть же! – она добродушно засмеялась. – А когда вырастет, ещё и красавцем станет, если, конечно, вы его кормить нормально будете, – строго взглянула она на профессора, мальчик осторожно разлепил один глаз. Внутри что-то содрогнулось, душа сжалась от трепета и шелохнулась, будто заржавелый механизм. Кита не мог понять, на что это было похоже. Он на мгновение смог почувствовать себя ребёнком – тем самым ребёнком, которого утешили тёплыми объятиями. Он так привык к летящим в него камням, что совсем позабыл, каково это, когда тебя кто-то касается без намерения причинить боль. – Ему просто нужно больше внимания и тепла, – добродушно заключила Сарена. Она нежно прижала мальчика к себе и погладила по голове. Кита даже дыхание задержал, чтобы унять колебание праны, насколько это возможно. Отчего-то у него вдруг в глазах защипало. Так делала мама, когда была жива: гладила по голове и обнимала. – Знаешь, ты можешь заглядывать к нам в гости, – непринуждённо сказала Сарена. – У нас всегда свежая выпечка, а по выходным – пирожные. Так что если захочешь сладенького, заходи на чай. Она была необычайно добра, будто была ему родной. Кита вдруг отстранился. Роняя взгляд, он бросился по лестнице вверх. Хлопнула дверь его комнаты. Сарене показалось, будто мальчик тихонько заплакал. – Слишком застенчивый, – пожал плечами профессор. – Нет, профессор, не в этом дело, – вздохнула Сарена. – Мы ведь даже не знаем, откуда он и где его родители. Как думаете, он ещё долго будет молчать? – Я не знаю, – совсем растерялся Герт. – У него необычная прана, и именно вы должны сделать всё, чтобы он не сбился с правильной дороги, – сказала та, уходя.***
Когда по телевизору впервые заговорили о странных аномалиях в Бореале, Лирет не было до этого никакого дела. Ей только исполнилось одиннадцать, а в музыкальной школе неожиданно настигли первые трудности, когда в конце весны начались вводные уроки симфоники. До сих пор девочка уверенно думала, что там она будет первой среди своих сокурсниц, однако эта гордость вдруг осыпалась шелухой, когда внезапно оказалось, что Ви-Ви не способна воспроизводить чужую симфонику. Лирет долгое время считала, что дело в скрипке, но позже, когда папа предложил ей попробовать играть на другой, оказалось, что инструмент здесь не причём. Что-то в душе девочки бунтовало и не хотело принимать музыку, написанную классиками. Симфоника не только визуализировала музыку, но и делала её звучание особенным. У Лирет не получалось оживлять чужие композиции так, как это выходило с собственными. Но в программе не было предусмотрено, чтобы ученики лезли выше, не освоив классику. За это девочка получила низкие баллы, и накануне очередного концерта её строго предупредили, что если она выступит хуже всех, тогда дальнейшее обучение она будет проходить в другом классе. Или не будет. В тот день Лирет в самых расстроенных чувствах вернулась домой и села за обед. По телевизору говорили что-то про Бореаль, про какие-то странные импульсы энергии, и всё это было как-то связано со взбунтовавшимися бесточенниками, которые внезапно стали проявлять агрессию. Они начали объединяться не то в группировки, не то в секты – везде говорили по-разному – и нападали на людей, а ещё иногда похищали детей. Девочка ещё тогда подумала, что давно не виделась с Алишей. Она решила заглянуть к бесточеннице и заодно порепитировать выступление, а когда пришла туда, то оказалось, что всех детей зачем-то увезли в Лум, а интернат закрыли. Переживания о предстоящем выступлении как-то вытеснили мысли об опасности. Лирет была занята и увлечена музыкой. Она усердно готовилась, не ходила гулять, не общалась ни с кем из подруг. Никто из сверстников не понимал девочку и её одержимость. Музыка, музыка, музыка… Музыка была сейчас всем, целой жизнью, которой подпитывалась Ви-Ви. Раздался звонок, и в воздух поднялся шум ожившего класса. Лирет взволнованно подорвалась с места, окликнув ребят, и суетливо принялась раздавать приглашения на концерт. Кита поглядывал в её сторону и ожидал получить своё приглашение, но девочка, холодно взглянув на него, не стала подходить. – Что? Концерт? – изогнул бровь Зерек, разглядывая цветастую листовку. – Серьёзно? Ты в каком веке живёшь? – Я выступать буду, – важно заметила Лирет. – Приходите все и ты тоже, Карише. – Обязательно, – неприветливо хмыкнула та. – Правда придёшь? – обрадовалась девочка и запрыгала на месте. – Ура! – Угу, – зевнула Карише. – Жду не дождусь того дня. – Ага, завалимся всей толпой – такой концерт будет! – хохотнул Зерек. – Спасибо, спасибо большое! Ой, у меня репетиция, пора бежать, буду ждать на концерте! – весело помахала рукой та и исчезла за дверью, её торопливые шаги растворились в шумном коридоре. По пути Лирет встретила ещё нескольких знакомых девчонок и всучила им пригласительные. Мысль о том, что на концерт придут друзья, воодушевляла. Ради них хотелось подготовиться как можно лучше. Кита прижался спиной к стене, замерев за дверью снаружи. Одноклассники не заметили его в суете и прошли мимо. Рядом хрустнула рвущаяся бумага. Мальчик осторожно покосил взгляд: Карише порвала приглашение первая, и несколько ребят следом за ней отправили скомканные бумажки в урну. Противно было наблюдать за ними, как они идут и гогочут, разом обесценив чужие старания. Лирет будет ждать их, ведь она им верит и ещё не перестала верить по наивности. Всё печально просто: им не было никакого дела до музыки, тем более не было дела то того, что эта музыка могла творить, а наивную девочку они решили злобно обмануть. Для них она всё ещё посредственная – до сих пор ребёнок, которого запросто можно обвести вокруг пальца. Кита, озираясь по сторонам, кинулся к урне. В яблочных огрызках и карандашных стружках он отыскал уцелевшее приглашение, осторожно разгладил прямо на полу, а затем, бережно свернув листик, спрятал в кармане пиджака.***
Со стороны доносилось девчачье шушуканье и насмешливое хихиканье. «Неумеха» – так они сказали? Не выходит играть по уже написанным нотам, не получается повторить чужое произведение. Учитель укоризненно покачал головой, махнув рукой, мол, ещё раз, с самого начала. У девочки вспотели ладони, кожу на подушечках изрезали струны, коленки начинали трястись, как будто пол под ногами шевелился. Щёки горели не то от стыда, не то от негодования. Из блестящих глаз вот-вот могли посыпаться искры слёз. Если к концу репетиции не получится сыграть композицию, тогда и выступление можно считать проваленным, а Лирет так не хотелось позориться. Она взяла себя в руки, подобрала весь свой страх, скомкала и выкинула прочь. Даже когда другие девочки уже ушли домой, а учитель предупредил, что до поздней ночи не собирается задерживаться, Лирет нещадно и упорно скользила смычком по струнам, не слыша ни своего дыхания, ни чужого голоса. Она была слишком упёрта. Все посторонние шумы сбились в кучку и шелестели где-то далеко за пределами музыкальной вуали. Девочка долго и с усердием репетировала, пока во всём здании музыкальной школы не погас свет. А дома мама отругала её за то, что вернулась поздно. Лирет прижала скрипку к себе, лежа в постели. Выступление завтра. Не первое, но очень важное для девочки, потому что придут друзья. Она хотела сыграть для них. Девочка никак не могла заставить себя уснуть. Завтра она проснётся рано, если, конечно, уснёт, отыграет мелодию ещё раз, затем мама усадит её у зеркала и сделает красивую причёску. Платье уже висело в шкафу, выглаженное и чистое. Блестящие туфельки аккуратно стояли в уголке. Девочка сомкнула веки и сделала несколько глубоких вздохов. И вот Лирет открыла глаза и содрогнулась, словно внутри рухнул мир. Она стояла на сцене, как будто кто-то выхватил её из мятежного полусна и поставил на освещённый прожекторами паркет. Девочка, в плену светового столба, робко топталась на месте прямо в пижаме, а по ту сторону доносился гул публики, незримый и потопленный во тьме зала. Лирет сжимала Ви-Ви, обнимала её от страха, как игрушку, а сама явственно ощущала, как тысячи глаз пытаются смять её в безжизненный комок. Из тьмы мерцали голодные глаза хищников. Кто-то засмеялся, да так ехидно, что по коленям хлестануло невидимым кнутом. Девочка невольно рухнула на колени, трясясь. Она уткнулась мокрой щекой в холодный гриф Ви-Ви. Над ухом склонилось что-то невидимое и тёмное. Оно заговорило разными и отвратительными, как ядовитая слизь, голосами: – Неумеха, бездарность, пустышка, – прошелестело оно. – Бездарность, неумеха, пустышка. Бездарность. Бездарность. Бездарность!!! Лирет выронила скрипку и зажала ладонями уши, пронзительно взвизгнув. Девочка, встрепенувшись, соскользнула с кровати и кубарем рухнула на пол. Следом, откуда-то из полумрака, на макушку свалилась скрипка. Лирет пугливо заметала взгляд по комнате, утонувшей в утренних сумерках. В ушах стоял тревожный барабанный бой. Девочка сидела на полу, окутанная невидимой паутиной кошмара. За окном медленно взошло солнце, и в комнату пролился свет. Вдруг м книжной полочки в воздух взметнулись крылатые часы и стали метаться из стороны в сторону. Жужжание слилось с противным треньканьем. Лирет швырнула в него тапком, и замолкший будильник понуро вернулся обратно на полочку. Забыв про завтрак, девочка села репетировать. Её настрой быстро сник. Струны Ви-Ви недовольно дрожали, как будто пробовали на вкус отвратительные ноты и выплевывали непонятный звук. Почему же так выходит? Музыка, которая приходила Лирет на ум во время импровизации, звучала куда гармоничнее, словно тысячи великих скрипачей поделились своим даром с девочкой. Сейчас же происходило что-то неописуемое: скрипка содрогалась в каком-то страдальческом стоне, и всё это происходило в день выступления. Лирет пыталась пустить по струнам больше праны. Струны загорелись, как раскалённые, смычок коснулся сияния – и тут на всю комнату раздался невыносимый скрипичный визг. Лирет едва не выронила Ви-Ви. Девочка удручённо отложила скрипку: вчера у неё почти начало получаться, а сегодня снова было что-то не так. Вечером мама возилась у зеркала, шарила по шкатулкам, искала самые красивые заколки. Лирет неподвижно сидела напротив собственного отражения и угрюмо ссутулилась, поправляя низ платья. Это платье показалось ей вдруг каким-то неуютным. – Выпрямись-ка, – похлопала по плечу мама. – Какую тебе заколку: «сияние аквамарина» или «багровый закат»? По виду обе выглядели одинаково, но стоило зарядить праной маленький камешек на кончике заколки, и оттуда распускался иллюзорный цветок, окутанный мягким сиянием. Лирет без интереса разглядывала их: ни «аквамарин», ни «закат» нисколько не привлекали сегодня, а ещё недавно она в магазине вцепилась в эти заколки, клянча у мамы. Девочка стянула резинку с волос, на плечи упали медные ручейки прядей. – Хочу вот так, – глухо сказала она. Мама наклонила голову, нахмурившись. Посмотрела вначале на отражение Лирет, а потом на неё саму, будто то были два разных человека. – Ты чего не в духе? Что произошло? – поинтересовалась мама. – Давай рассказывай, ну? – Ты же слышала тот отвратительный звук утром, – вздохнула девочка, опустив глаза. – Это все слышали. У меня не получается играть,– совсем беззвучно прошептала она. – А оно и не будет всё сразу получаться, – наставительно сказала та. – Ты ещё маленькая и учишься. Поначалу всегда так – постоянно ошибки, а потом всё станет ровненько. – Нет, ты не понимаешь, – подняла заблестевшие глаза Лирет. – Я умею хорошо играть только свою музыку, а по чужим нотам выходит криво! Девочка закрыла руками лицо, сдерживая слёзы. – Так! – бодро провозгласила мама, хлопая её по плечам. – И как ты собираешь стать великой скрипачкой? Ну? – голос был напорист и решителен. – Оставь свои слёзы дома и покажи им всем сегодня, ясно? Ты сможешь, так что иди смело. Лирет шмыгнула носом. – Сейчас сделаю тебе волосы красиво, – улыбнулась мама. Лирет собралась с духом, сжимая мамину руку и идя к музыкальной школе. Народ столпился у входа, неторопливо протискиваясь в двери. Девочка всё оглядывалась, вытянув шею: не видно ли поблизости Карише и ребят? Лирет всё ежилась, держа Ви-Ви. Закулисье наполнилось суетой, а по ту сторону, будто на тропе испытаний, отыгрывались музыканты и пели юные певцы. Волны аплодисментов провожали их со сцены. Девочка обомлела, дожидаясь своей очереди. Минуты разбивались на осколки, терялись и отсчитывали время выхода. Лирет закрывала глаза, ей хотелась замедлить время, а в какой-то момент даже убежать подальше от голосов и звуков чужой музыки. Нельзя, решила девочка. А тут уже и выходить пора. Страх пришлось загнать в задворки разума, а ноги – заставить держаться крепко. Лирет шагнула навстречу свету, в лицо хлынули шум. Девочка растерянно окинула взглядом зрителей, которые в тот момент казались безликими за вуалью полутьмы. Вот они, голодные звери. Лирет сделала глубокий вздох. Кислород медленно наполнил лёгкие и выпорхнул наружу вместе со страхом. Пальцы нажимали по струнам, дрогнул смычок. Мелодия ускользнула во тьму, отправилась в странствие по залу, похожему на дремучий лес. Нельзя смотреть туда, нельзя никого искать, но девочка нарушила закон и отчаянно заметала взгляд. Лица, всюду лица: дети, учителя, родители. Вон там, за третьим рядом, мама – смотрит с надеждой, сжимает край юбки и внимает. А где же друзья? Где Карише? Где они? Взгляд дрожал и бился из стороны в сторону, как смятённая птица в клетке. В мелодии проскользнула фальшь, будто девочка на мгновение забыла, как играть. Лица, лица, лица. Равнодушные, насмешливые, укоризненные. Полно незнакомцев, и все они выглядывали из темноты, а во взглядах так и сквозило: «Да кто пустил эту неумеху на сцену?» Пальцы онемели и теперь наугад скользили по струнам, как льдинки. Откуда-то извне раздавалась искажённая мелодия, и пока девочка играла, звук доносился издалека, а взгляд всё рыскал и рыскал по темноте. Там, на последнем ряду, будто пятнышко-светлячок посреди чащи… Маленькая фигурка в белой одежде, которую на мгновение выхватил свет софита, нырнувшего в зал. Лирет заметила, но не разглядела, кто это был. Мелодия замолкла, оборвалась грубо и резко, обрушившись куда-то вниз. Едва Лирет закончила, как вдруг голове оттаяли мысли и зашевелились строптивыми змейками. Это ужасное выступление, хуже репетиции. На лицах зрителей отразилось холодное безразличие, и только мамин взгляд был всё так же жив. Девочка не дождалась аплодисментов и убежала за кулисы – не поклонилась и не ушла, а сбежала, как от пожара. Она рухнула на скамейку в самом тёмном углу, стараясь отгородиться от насмешливых взглядов сокурсниц. Ви-Ви лежала на коленях и ловила струнами слёзы. За занавесью волос скрылось покрасневшее лицо. Карише не пришла. Никто из друзей не пришёл. Лирет, положив скрипку в футляр, побрела к выходу, на полпути она остановилась. С мамой разговаривал учитель. Слова терялись в шуме, а фантазия играла своё. О чём они разговаривают? Зачем? Девочка вдруг сорвалась с места, растолкав неторопливо шедших людей. Вслед раздался мамин голос. Лирет не стала останавливаться. В полном расстройстве, она ринулась по улице, фонарный свет играл в глазах, как хаотично летящие звёзды. Затем девочка нырнула в зёв метро, взяла билет на электричку и села в полупустой вагон, забившись в самый уголок. Девочка, захлопнув дверь комнаты, бросила футляр прочь, будто Ви-Ви была виновата в сегодняшнем провале. Лирет уселась на пол и уткнула нос в колени, трясясь от рыдания. Извне её окликнул папин голос, но она не ответила. Затем вернулась мама. Следом Барислан. К двери подкрались шаги, и Лирет съежилась, услышав скрип двери. – Куда ты убежала, ты мне скажи? – вздохнула мама. – Не пойму, что трагичного произошло? – У-у-у, – заглянул следом Барислан. – Гляди, рыдает. А что случилось? Чего ты ревёшь? – Ничего не случилось! – вскрикнула вдруг Лирет. – Ни-че-го! – Ну, раз ничего, то чего сопли тут разлила? – хмыкнул брат. – Всю комнату затопила, рёва. – Отстань!– разрыдалась та. – Лирет, ну чего ты? – мама принялась утешать её. – Разве произошло что-то плохое? – Произошло! Мои друзья меня обманули и не пришли, а мелодия… она вышла ужасной! Надо мной все смеялись! – А надо мной тоже смеются и очень часто, а ещё бьют, – уселся рядом Барислан. – Я же не рыдаю, верно? Не люблю сопли. А друзей таких шли куда подальше пламенным пинком, что ты как маленькая, а? – Бари, – буркнула мама. – И что тебе учитель сказал? – утиралась рукавом Лирет. – Сказал, что я ни на что не гожусь? Меня надо выгнать? – Ты очень старательная, вот что он мне сказал. – Неправда! Обманываешь! У меня не получается играть то, что они хотят слышать. – Учитель предложил перевести тебя в другую группу, и это не значит, что всё плохо, просто к тебе нужен другой подход. – Ложь! Он просто захотел избавиться от меня! – Лирет, пока не начались курсы симфоники, тебе нужно отточить умения, если хочешь идти дальше, – посерьёзнела мама. – Дальше труднее будет. Если ты хочешь продолжать, то будь добра идти до конца, а если нет – найдём тебе другое занятие. – Если все узнают, что меня перевели в другую группу, то это будет позором, – всхлипнула Лирет. – А ты что, ради похвалы туда ходишь или играть хочешь научиться? – изогнул бровь Барислан. – Какой из тебя музыкант тогда? – хихикнул он. – Сопливое царство разводишь. Девочка вдруг повалила того и принялась колотить. – Замолчи, дурак! – Сдурела! – оттолкнул её Барислан. – Не подходи, ты вся в соплях! – А ну прекратили ругатню! – мама оттянула обоих за уши. Лирет приняла сложное для себя решение. Подходя к музыкальной школе и разглядывая лепнину фасада, считая окаменелых львов, запутавшихся в узорах, девочка внезапно поняла, что не хочет сюда больше приходить. Эта мысль промелькнула мимолётом, оставив за собой след. Лирет шагнула в фойе. Извне раздавались стенания фортепиано, в другом конце кто-то распевался под мелодию невпопад. Ви-Ви была за спиной, однако девочка не испытывала ни малейшего желания прикасаться к скрипке – впервые так. Что-то будто выпорхнуло из неё на выступлении и провалилось во тьму. Учитель встретил юную скрипачку с равнодушием. Странно, что его сегодняшнее выражение лица совершенно не запомнилось. Лирет сейчас и не видела учителя. Она чувствовала, как он говорил с нарочитой любезностью – так обычно говорят, когда не хотят нарочно обидеть. Девочка отрешённо кивала. Теперь она будет в средней группе, теперь не придется обязательно выступать на всех концертах. В новом году симфоника будет уже основным предметом, напомнил учитель, а там промахи непростительны, ведь придётся иметь дело с чувствами и магией. Искажённая симфоника раздражает душу, терзает слух и погружает во тьму, не принося никакой пользы зрителю. Оставалось дождаться конца лета – уж целых каникул должно было сполна хватить, чтобы смириться со всеми неудачами, отдохнуть и набраться сил. С этой мыслью Лирет вернулась домой и опустила футляр на пол, разуваясь. У обувной полки нарисовалась чужая пара кед большого размера: кто-то пришёл в гости. – Там Шинан принёс какую-то интересную игру, – выглянула из кухни мама. – Я сказала, чтобы тебе тоже дали поиграть, так что топай к ребятам, отвлекись от своей музыки и отдохни. Лирет подкралась к двери в комнату брата и прислонила ухо, прежде чем войти. –…турнир на следующей неделе. С занятий снимут. Я бы пошёл туда в качестве зрителя, а не как оператор, – послышался голос Шинана. Мальчишки с чем-то возились. – А что, големные турниры настолько опасны? – между делом спросил Барислан. – Если повредят спутник у голема, то прана-тело может не вернуться обратно, а я должен буду за этим следить и в случае чего сделать аварийный выброс с помощью пульта, пока Аша пилотирует голема. – По-моему, странное увлечение для девчонки. – Обычное. Мне, честно говоря, самому не нравится, что оно опасное, а ещё тот Холин Могута из папиной команды по работе… он мне тоже не нравится. Вечно Аша с ним пересекается: то на конференциях, то на турнирах. Это всё совпадения, конечно, но у меня нехорошие предчувствия. Они с ним везде пересекаются. Холин вечно лезет вперёд всех и пытается прыгнуть выше своей головы. – Соперники? – Аша его стократно превосходит по интеллекту, пускай он и старше. Холин завидует, и то, как он завидует, мне не нравится. – А как он завидует? – Знаешь, я точно не могу объяснить. Просто смотришь на человека и понимаешь, что он завидует по-чёрному. Будто насолить думает – по глазам видно. Холин вообще-то чемпион по големным боям, а тут какая-то девчонка рвётся в финал, норовит подвинуть его. Как бы не удумал чего этот Холин. – Да разве взрослому дядьке такое нужно? – Ему двадцать три. Ну, знаешь ли, азарт и не такое с людьми творит. – Это было бы странно. Мне вот интересно, ты не убьёшь меня током, если я тебя сегодня в видеоиграх обыграю? – хихикнул Барислан. – Не обольщайся, – хмыкнул Шинан. – Кто-то подслушивает нас, кстати. Лирет не успела отпрянуть, как дверь открылась, и она неуклюже ввалилась в комнату. – Что ты тут уши развесила? – буркнул Барислан. – Дверью ошиблась, пускать сопли – это не здесь. – А я и не пускаю сопли, – вздёрнула нос девочка. – Чем вы тут занимаетесь? Привет, Шин. – Здарова, Лирет, – махнул рукой Шинан, возясь с чем-то на полу. Лирет вытянула шею, заглядывая за плечи брата. На полу, прямо посреди комнаты, лежал небольшой куб, испещрённый угловатыми узорами, Барислану даже пришлось разгрести весь бардак, чтобы освободить под него место. Пахло газировкой и фруктовой жвачкой. – Это магическая игровая приставка? – вытаращилась Лирет. – Я тоже хочу поиграть! – Какие тебе игры, плакса, – хмыкнул Барислан. – Если проиграешь, то по-любому будешь реветь, я тебя знаю. Не хочу потом после тебя сопли оттирать. – Сопли? – изогнул бровь Шинан. – Угу, она вчера прибежала домой и как рыдать стала: с музыкой что-то не так пошло, так она сопли свои разлила. Фу такой быть. – Я не буду больше реветь, – насупилась Лирет. – Честно. Так можно с вами? Мама сказала, что вы мне разрешите. Девочка вдруг юркнула внутрь, беспардонно подвинув Барислана в сторону. – Поменьше маму слушай, – огрызнулся брат. – Я ещё никому не давал разрешения. – Да ладно, Бари, угомонись, – вмешался Шинан, – пускай поиграет. – А ты ей потакаешь, что ли? – возмутился Барислан. Лирет хмыкнула и с каким-то важным видом уселась возле Шинана. – Шинан в отличие от тебя нормальный, – сказала только девочка. – Он будет мне братом вместо тебя, понял? Тот поперхнулся газировкой так, что пришлось протирать очки. – Вот ещё! – Барислан рухнул между ними. – Это я твой старший брат, ясно? А Шинан… просто Шинан. – Я, вообще-то, сижу здесь и всё прекрасно слышу, – проворчал Шинан. Вечно он чувствовал себя так, будто его никто не замечал. – Так вот, я буду первым играть, – Барислан перекатывал во рту жвачку, громко чавкая. – Запускай, Шин. – Джойстик возьми. Помнишь, как прану направлять нужно? Совсем немного, иначе кнопки залипают, – напомнил Шинан. Сам он подполз к кубу и коснулся пальцем специальной отметки. Узоры засияли ярко-голубым светом, который затанцевал над полом столбами, затем в воздухе возникла проекция игрового меню. Лирет в восторге захлопала в ладоши. Барислан поднялся, чтобы задёрнуть шторы, и рухнул обратно на пол, любуясь яркой картинкой, повисшей посреди комнаты. Шинан копался в настройках, больше всего ему нравились трёхмерные спецэффекты. – А тебя-то надолго хватит? – поинтересовался Барислан. – Производители пишут, что эманат-уровень должен быть не ниже тридцати, в этом году я вырос до сорока пяти, так что не думаю, что куб много сожрёт, – пожал плечами Шинан. – Вообще лучше использовать специальные аккумуляторы, а то скачки моей праны могут повлечь за собой сбои. – Запускай, – махнул рукой тот. – Как будто взорвется. – Кто знает. Комната в одночасье превратилась в огромное поле боя, по которому рассекали проекции воздушных кораблей, звёзд и планет. Затем комната была дремучим лесом, в котором притаились монстры, а после – боксёрским рингом. Лирет заворожено наблюдала, как перед глазами сменялись картинки, пока мальчишки соревновались между собой, попутно пригубив бутылку вишневой газировки. К слову, Барислан проиграл Шинану восемь раз, а на девятый ему уже откровенно надоело проигрывать. Братец удручённо рухнул на скомканную постель и лениво свесился на полтуловища, как макаронина. Лирет охотно схватила нагревшийся от рук Барислана джойстик, разглядывая непонятные кнопочки. Шинан объяснил, что и зачем нажимать и как лучше контролировать потоки праны. Затем девочка погрузилась всей душой в игру, позабыв обо всём на свете, и даже выиграла несколько раз за всю игру. – Это ты специально ей проигрываешь, – бубнил Барислан. – Какой же ты податливый с девчонками, Шин! – Отнюдь, – отмахивался Шинан. – На школьных викторинах я беспощаден, к примеру. – Ни за что не поверю, – хмыкнул тот. – Шинан просто добрый в отличие от некоторых, – скорчила рожицу Лирет. – Это поэтому он тебе нравится? Влюбилась уже? – покатился со смеху Барислан. – Сопля влюбилась! – Дурак! – побагровела та. – Я не влюбляюсь ни в кого, понятно? Я не умею. Шинан тоже покраснел от неловкости. – А чего вся красная? – всё подтрунивал братец. – И ты тоже, Шин. У вас это, как папа говорит, взаимные чувства, что ли? – хохотал Барислан. – Я однозначно что-то не знаю про тебя, мой друг. – Я сейчас кому-то устрою электрошоковую терапию, если кто-то не заткнёт свой рот, – по тёмным волосам Шинана с треском пробежалась молния. Барислан тотчас перестал смеяться и заткнулся: он прекрасно знал, что такое электрошоковая терапия в исполнении его товарища. Вещь довольно неприятная, но если усердно не донимать Шинана, то этого можно избежать.***
День с утра выдался каким-то мрачным и прохладным. Ветра принесли с собой тучи, а они, угрюмые серые толстяки, пролили утренний дождь и наполнили каждую ямку водой. Даже старый дверной замок сломался: извергнул какой-то страдальный скрип-щелчок ещё вчера, а сегодня окончательно заклинил. Профессору пришлось провозиться с ним целое утро, когда мальчику нужно было идти в школу. Герт не мог дать подзатыльника, поэтому привычно брюзжал, как старый цепной пёс, и заткнуть его могла только свеженькая порция блинчиков. Кита сегодня очень торопился в школу. Накинул тёмное пальто, застегнул узорчатые пуговицы, натянул перчатки и выскочил за дверь кузнечиком, звеня монетками в кармане, которые долго копил. По пути мальчик заглянул в магазинчик прана-материалов, а оттуда вышел со стопкой новеньких, гладких матовых листков. На листке можно разглядеть водный знак в виде магического круга активации, а если написать на такой бумаге заклинание, используя древний силенроский иероглифический алфавит, то можно создать печать. Очень удобный способ использовать определённую магию, причём человек может относиться к одной магической ветке, а с помощью печатей воспроизводить заклинания совсем другой ветки. По схожему принципу изготавливали заряженные ключи для автомобилей, которые работают только от праны эманатов, в то время как сами эманаты могли заводить любые машины прямым потоком вручную. Кита давно интересовался классификацией печатей, и Герт на этот случай подарил ему старый потрёпанный сборник из своей библиотеки, откуда мальчик почерпнул немало знаний: от заклинания для противомоскитного барьера до основы для самой настоящей парализующей военной ловушки. Сочетание слогов для каждого заклинания назначалось разное, а чтобы придумывать что-то своё, тонкости древнего наречия нужно было знать назубок. Мальчик спешил поскорее этому научиться: можно наделать ловушек для прана-паразитов. А сегодня как раз практическое занятие по созданию печатей. Опаздывая, Кита мчался по тротуару. К лицу липла неприятная изморось. Следом, рядом и вокруг торопились такие же опаздывающие ученики. Мальчишка, потеряв бдительность, в спешке не заметил Зерека с его компанией. Те настигли Киту так быстро, что он совсем не успел сообразить, как оказался коленями в луже. Улюлюкающие хулиганы потоптались по новеньким листкам, выскользнувшим из тоненьких рук, и побрели себе дальше. Кита только успел заметить, как вместе с дождевыми ручейками по брусчатке скользят обрывки бумаги. Мальчик удручённо поднялся и поплёлся на урок, выметая из головы осколки разбитого воодушевления. В классе стояло жужжание. Все хвастались стопками листков, а Кита сидел в сторонке, будто всеобщая радость вилась туманом вдалеке и никак его не касалась. Когда в кабинет зашла Авиль, стало тихо так, что мальчик поёжился, когда на полкласса у него заурчал живот. – Сегодня мы пробуем изготавливать элементарные печати, поэтому я попрошу вас быть очень внимательными, – говорила учительница. – Надеюсь, вы запаслись достаточным количеством листков? Возможно, вам понадобятся черновики. А первое ваше заклинание будет, – она заглянула в учебник, – а первое заклинание будет «Левитация предметов». Очень полезная вещь, когда нужно пропылесосить под диваном, вы так не считаете? Авиль взмахнула рукой, подбросив в воздух пыльцу, которая соткалась в нити древних иероглифов – образец готовой печати с пояснением принципа действия. Кита уже мог читать несложные заклинания на древнесиленорском. Сочетание слогов сегодняшней печати можно было перевести как «руки ветра, дыхание воздуха – направьте свою сущность в предмет». Странно только, что иероглиф последнего слова мог дополнительно иметь значение «тело» как некий объект, который можно чем-то наполнить или наделить свойством. – Готовы, дети? – обратилась Авиль. – Покажите-ка ваши листы. Класс зашелестел и превратился в рощицу из рук с белыми листками. Учительница вытянула шею, скользнув взглядом по ученикам. – Кита, а твои листки где? – последовал вопрос. Кита напрягся, услышав, как в его сторону безмолвно обернулись одноклассники. Мальчик промолчал, потупив взгляд. – Ну ладно, – бледно улыбнулась Авиль. – Кто-нибудь поделится с Китой? Каждый вдруг скупо уткнулся в свои драгоценные листики, словно вопрос постучался в окно мимолётным ветром и упорхнул прочь. Лирет всё елозила на месте, кусая губу. На парте девочки громоздилась крупная стопка – самый большой комплект магической бумаги. Никто не спешил делиться с одноклассником, и Лирет всё колебалась. Она с холодом относилась к нему, как и все, но сегодня мальчик выглядел очень расстроенным. Сердце донимала жалость. В конце концов, девочка безмолвно поднялась с места и подсунула под локоть Киты несколько листиков. Она понадеялась, что никто не обратит на это внимания. Мальчик проводил её ровным взглядом до парты, даже не притронувшись к листкам. – Пять баллов за доброту, Лирет, – одобрительно кивнула Авиль. Одноклассники зашушукались и захихикали исподтишка. Лирет стыдливо опустила глаза, будто она натворила что-то непристойное. Её не отпускало неприятное, прилипшее как грязь чувство, что она вот так легко помогла убийце животных. А он, между прочим, недавно убил целого щенка. После урока класс опять пойдёт смотреть на то, как Зерек избивает живодёра, но девочке это уже было неинтересно. – Пять баллов за доброту, Лирет, – кто-то ехидно передразнил учительницу вполголоса.***
Идти было совсем недалеко, а казалось, будто дом напротив находится на другом континенте. Континент тот располагался по ту сторону улицы, и жизнь там кипела совсем другая. Кита шагнул на крыльцо и задрал голову. Он тянулся в точно такой же дом, но с другой историей внутри, с неугасаемым теплом, к которому тянулась озябшая душа. Мальчик знал, что должен сделать это: дотянуться до дверной стучалки и замереть перед распахнутой дверью. В прошлый раз, ещё осенью, он не смог дотянуться, когда принёс скрипичный футляр, а сегодня вдруг медное колечко оказалось немного ниже. В какой-то момент Ките показалось, что рукава пальто стали короткими. Кольцо неважно стукнуло по дереву, что звук впитался в древесную гладь, и мальчик совсем его не услышал. Дверь открыла Лирет. Она от испуга проглотила вздох и вытаращила глаза. Девочка хотела что-то сказать, но не смогла. За спиной вдруг возникла её мама и перехватила это неловкое молчание. – О, здравствуй, Кита, – заговорила она. – Ты к Лирет? Заходи, у нас тут свежие пирожки. – Мама, ты что! – воскликнула Лирет. – Он же… – С тобой не произойдёт ничего страшного, если ты угостишь одноклассника горячим чаем. Проходи, Кита, не стесняйся. Лирет оторопело отошла в сторону, прижавшись спиной к стене. Кита несмело зашёл внутрь, словно принюхивающийся дикий зверь. Сарена хотела помочь ему снять пальто, но мальчик сделал жест, что может сам. Он неловко расстегнул пуговицы, отчего три штуки оторвались, покатившись по полу. Кита напрягся. – Ничего страшного, – снисходительно улыбнулась женщина и наклонилась, подбирая пуговицы. Девочка искоса наблюдала за одноклассником, затем шагнула на кухню. Кита растерянно уставился на тарелку с куриным бульоном. Ароматный пар ласкал нос и щёки, рядом благоухал ломоть свежего хлеба. Лирет сидела по ту сторону и уплетала обед, стараясь не обращать на гостя внимания, но ей откровенно было не по себе сидеть с ним за одним столом. Мама, негромко напевая что-то, укладывала на противень состряпанные пирожки. В воздухе танцевали мучные пылинки и плелся ванильный аромат. Кита долго разглядывал бульон, затем осторожно отправил в рот ложку. Тепло и вкусно. Он справился с тарелкой очень быстро, охотно умял хлеб, затем молча встал и подошёл к раковине. Лирет, осторожно следя за ним, изогнула бровь. Сарена дрогнула, услышав шелест воды. Кита вымыл за собой тарелку, потом ложку. – Кита, – растерялась женщина. Мальчик ничего не сказал и только кивнул в знак благодарности. Он направился в прихожую, где оставил свой рюкзак, затем вернулся с потрёпанным бумажным пакетом и протянул его Сарене. Та заглянула внутрь: неказистые кексы, приготовленные детскими руками, – ровно столько, сколько тогда она принесла ему, когда разговаривала с Гертом. Лирет оторопело выпрямилась за столом. – Это правда мне? – заулыбалась Сарена. – Спасибо. Они сели пить чай в той же тишине, которую принёс с собой Кита. – Лирет, займись-ка пуговицами, – кивнула в сторону Сарена. – Ну мам! – заскулила девочка. – Не мам, а чтобы пуговицы были на месте, это несложно. Лирет мелькнула в прихожую, схватив с вешалки пальто. Кита подобрал свой рюкзак и бесшумно последовал за ней наверх. Девочка вошла в комнату, положила пальто на стол, а сама уселась на стул, роясь по ящикам. Мальчик встал посреди комнаты столбом и больше не шевелился, окинув взглядом комнату. Небольшая уютная комнатушка, с пышной кроватью, заваленной плюшевыми игрушками, красивым шкафчиком с резным узором и захламлённым столиком, над которым воздвигались полочки. В воздухе столбился знакомый душистый аромат. Лирет достала коробочку с нитками и иголками, прицелилась в серебряное ушко и вдела чёрную нитку. Из тёмной ткани торчали драные нитки, девочка осторожно выщипала их и принялась пришивать пуговицы. Она изредка косилась на одноклассника, пытаясь сосредоточиться на работе. Тот напористо стоял над душой. От этого становилось неловко. – Ты можешь сесть, – буркнула Лирет. И Кита сел – прямо на ковёр, будто так и надо. Девочка только покачала головой. В полной тишине было слышно, как нитка пронзает ткань и скользит насквозь. Мальчик молча наблюдал за движениями её рук, выражением лица, в котором замерла грусть. Молчание между ними становилось тяжёлым, как камень. Лирет поджала губы: она поверить не могла, что сейчас находится один на один с этим убийцей и что мама относилась к нему так тепло. А Кита будто знал, о чём она думает, но только промелькнёт мысль во всём сознаться – и по телу разразится немыслимая боль. Всё что Кита видел в лице Лирет – огорчение. Ни ненависти, ни злобы. Такого нет у добрых людей. Добрые люди только огорчаются, качают головой и вздыхают. Они всего лишь хотят, чтобы никто больше не совершал зла. Им никогда не взбредёт мстить. Кита смотрел на неё, и Лирет чувствовала, как его взгляд прощупывает её насквозь. Она старалась как можно скорее пришить пуговицы, чтобы он наконец-то ушёл и унёс с собой это неприятное холодное ощущение. Нитки путались, застревая в ткани, девочка начинала злиться. – Можно посмотрю твою скрипку? – неожиданно подал голос Кита. Лирет шелохнулась, посмотрев на него. Мальчик разглядывал футляр, а потом поднял глаза на девочку, будто повторяя вопрос. – Посмотри, – холодно ответила та, уткнувшись носом в своё шитье. Она даже не знала, о чём с ним говорить. Вдруг тишину прервала короткая мелодия, и Лирет вздрогнула. Кита держал её Ви-Ви, как настоящий скрипач. Девочка часто заморгала от удивления. – Ты умеешь играть? – осторожно спросила она. – Нет, но видел много раз, как это делается, – ответил Кита, разглядывая деку. – Очень интересная энергия внутри твоей скрипки. – Положи мой талисман на место, – ответила Лирет. – Хорошо, – мальчик вернул скрипку в футляр. – Как ты создаёшь тех светлячков из скрипки? –Это симфоника – когда музыка становится видимой. – А симфоника может лечить? – поинтересовался Кита между делом. Девочка неоднозначно на него посмотрела, вскинув брови. – Я точно не знаю, – ответила она неуверенно. – С чего ты такое спрашиваешь? – У меня болела голова однажды, а когда я услышал твою музыку, то перестала, – сказал Кита. – Наверное, это какой-то дар. – Никакой это не дар, – буркнула Лирет. – Мама сказала, это целительная наклонность, вот и всё. Между ними повисла тишина. – Зачем ты убиваешь животных? – сглотнула ком девочка. – Для чего? По её телу пошёл холодок, точно тысячи морозных иголочек возились разом. – Тебе страшно? – спросил Кита, заглянув ей в глаза. Лирет невольно вжалась в спинку стула. Одного его взгляда было достаточно, чтобы почувствовать весь холод, который он источал. – Тебе страшно, – утвердительно заметил мальчик. – Зачем тебе тогда знать такое? – Неправда, я не боюсь. Расскажи мне всё. – Расскажу потом. – Почему не сейчас? – Я… не могу пока говорить об этом, да и незачем тебе это знать пока что. – Почему? – Мне пора идти. Он схватил своё пальто и стряхнул срезанные нитки. Лирет поднялась со стула. Мальчик запустил руку в рюкзак, а затем протянул ей новенькую стопку магической бумаги, глядя прямо в глаза. – Спасибо за листы, – сказал он. Девочка опешила, сжав в руках нетронутую упаковку. Кита шагнул к двери. – Ответь мне, – настояла Лирет. – Нет. – Отвечай! – она хотела ухватить его за руку и развернуть к себе. – Лирет! – резко обернулся Кита. Рука девочки застыла в паре сантиметров от него. Лирет дрогнула, сжав пальцы, и отстранилась. На подушечках осталось ощущение ледяных игл. – Не делай так, – пробормотал Кита, натягивая чёрные перчатки. – Что вообще происходит с тобой? – девочка растерянно взглянула на ладонь. – Я тебе когда-нибудь расскажу обо всём, – напоследок сказал Кита. Но он так и не рассказал. Ни через день, ни через неделю, ни даже через год. Он пытался быть нормальным ребёнком, однако подаренный шанс вился атласной лентой и ускользал сквозь пальцы. Сколько раз Кита начинал и сколько раз ему приходилось разбивать построенный замок внутри себя, а сколько атласных лент сжимала его ладонь. Мальчик не мог пустить на произвол судьбу мира, и его руки снова и снова окроплялись кровью – лента ускользала опять. Он старательно прятал каждое своё преступление и так не хотел, чтобы Лирет, которая ещё ни разу не бросила в него камень и не обозвала грубым словом, его ненавидела. Девочка, казалось, поверила ему, перестала вздрагивать, когда они где-то случайно пересекались. Иногда по утрам здоровались, иногда она могла помахать рукой из распахнутого окна. В какой-то момент Кита испугался потерять навсегда эти мгновения. Они помогали ему не сдаваться и продолжать бороться внутри себя. Воля мальчика крепла и понемногу становилась несокрушимой перед Лисом. Только всё, что Кита пытался построить, рушилось снова и снова, опустошало его сердце до последней капли, пока однажды он не подумал: а не лучше ли ему остаться одиночкой и просто продолжать своё дело? Остальные пускай думают, что угодно. Иногда Кита приходил домой поздно, весь грязный и лохматый. Его руки дрожали, ещё помня последние сердцебиение своей жертвы, и если грязь можно было отмыть, то пятна души въедались туда навечно. Лис мучил его, и эта боль сводила порой с ума. Люди никогда не поймут, не примут, не выслушают. Мальчик готов был смириться и остаться во тьме, но когда слышал музыку Лирет, и боль стихала вместе с шёпотом Лиса, в нём снова начинал трепетать свет.***
Новый учебный год начался как-то тревожно: ещё на первом занятии осенью чуть ли не на каждом уроке все учителя предупреждали детей, чтобы те не гуляли допоздна. Город наводнился страшилками о каких-то сектантах, которые зачем-то похищали детей. Озлобленные бесточенники, которых не успели отловить и обезвредить, мастерски скрывались и продолжали творить беспредел. Поимо прочего люди стали часто заболевать неизвестной странной болезнью, истощавшей прану. Всё это нахлынуло неожиданно и развеяло безмятежные деньки приморского городка. Кошмары из новостей для кого-то были реальны, а для кого-то оставались всего лишь рассказами из телевизора. Именно тогда мама купила Лирет телефон и велела носить с собой всюду. Девочка перешла на шестой год обучения. Казалось, её окружали всё те же лица, однако что-то неуловимо изменилось вокруг или только начинало меняться – она не могла этого понять. Они с Карише больше не общались так близко, как раньше, и после каникул даже не стали делиться друг с другом впечатлениями об отдыхе. Она нашла себе новых подружек, с которыми теперь тихонько посмеивалась над Лирет, и та только огорченно молчала. Они дружили почти с самого первого дня в школе, но произошло что-то, о чём девочка не знала: её как будто оттолкнули от всех. Теперь Лирет была сама по себе, и каждый новый день она приходила в школу с каким-то тягостным чувством, будто таскала с собой мешок с камнями. Находиться в кабинете на переменках стало невыносимо, и девочка уходила во внутренний двор, пока не начнётся урок. В подвале школы прибились котята: маленькие, едва открывшие глаза. Кто-то оставил их там в коробке. Лирет приходила туда каждый день и кормила молоком. Сегодня она как обычно выпросила у поварихи в столовой стаканчик тёплого молока и отправилась во двор. Девочка выбежала на улицу, окунувшись в солнечный свет, и осторожно побежала по дорожке, держа в вытянутой руке стакан. Несколько белых капель упали на землю. У подвальной крыши Лирет сбавила шаг: кто-то возился там внизу. Наверное, кто-то из ребят тоже принёс еду малышам. Девочка подкралась к краю ступеньки. Она замерла с застрявшим дыханием в груди. Стакан выскользнул из рук. По ступенькам скатились молочные ручейки со звенящими осколками. Из сырой тени на девочку смотрели холодные, как морской лёд, глаза. Ещё минуту Лирет была охвачена ужасом и ошалело взирала на Киту. Он сильно изменился за лето. Целые каникулы мальчика не было видно, будто бы он куда-то уезжал, а вернулся к осени. Вид у него стал какой-то дикарский и страшный. Белые волосы отросли и теперь падали почти на глаза, взгляд казался недобрым, брови потемнели. Он наконец-то стал разговаривать и рассказал, зачем убивает животных. Всё это звучало как отговорка, которую Кита придумал на фоне последних нашумевших событий. Разумеется, никто ему не поверил и не собирался. Даже Лирет. Мальчишка ещё стал курить ни с того ни с сего, а ему ведь только было двенадцать. Он совсем испортился, как говорили учителя, и никто с ним по-прежнему не дружил. В ту минуту, когда наверху застыл знакомый силуэт, Кита растерялся не меньше, ловя ухнувшее в пятки сердце. В картонной коробке, до которой он добрался сегодня, лежали уже неживые котята. Их воздушная мягкая шёрстка покрылась едва заметными маленькими черными кристалликами. Кристаллики росли там давно – то и были прана-паразиты, которыми обрастала живая плоть. Нельзя было допустить, чтобы заражённые животные переносили паразитов людям с праной: это и была причина непонятной болезни. – Лирет… – глухо прошептал Кита. Он так не хотел, чтобы это была она прямо сейчас. Девочка, роняя слёзы и с горечью оскалившись, судорожно зарыдала и сорвалась с места. Она ринулась куда-то сломя голову, не видя ничего перед собой. Лирет в беспамятстве налетела на кого-то, стукнувшись носом. Её поймали за плечи. – Лиретка, ты чего, а? – растерянно поинтересовался Шинан. Он как раз возвращался с факультативов. Девочка продолжала безудержно рыдать, глотая слёзы и не в силах выдавить и слова. Она прикрыла рот руками, сдерживая рыдание, сквозь пальцы вырывались всхлипы. – Эй, что стряслось-то? – пытался вытрясти из неё ответ Шинан. – Кто-то обидел? Вместо слов раздалось протяжное хныканье. – У-у-у, не пойдёт так, успокаивайся, – покачал головой тот. Он утешительно прижал девочку к себе, потрепав по макушке. Шинан был высоким – самым высоким в своём классе, в то время как Лирет по-прежнему оставалась коротышкой и не спешила расти вверх, отчего она, уткнувшись носом в рубашку, перестала видеть дневной свет. – Ну-ка, пошли, расскажешь, что у тебя там случилось, – Шинан кивнул в сторону. Он всегда нравился Лирет тем, что относился к чужим слезам спокойно, а порой даже трепетно. Ей никогда не было стыдно плакать при нём. Они уселись на скамейку. Шинан достал из кармана чистый выглаженный платок и протянул Лирет. Та неуклюже вытерла слёзы, глубоко вздыхая, и старалась больше не рыдать. Она смяла платок в руках. – Там… там… в подвале, – всхлипывала Лирет. – У-у меня там котята… были. А он… а-а Кита их…! Шинан нахмурился. – Это тот самый, что ли? – изогнул бровь он. – Угу. Представляешь, что он натворил? Как он мог? – опустила голову девочка. –Ну не расстраивайся так. А где тот подвал находится? Девочка указала в сторону, где под окнами блестела крыша подвала. – Сейчас схожу туда и поговорю с ним, – поднялся Шинан. Лирет одарила его тревожным взглядом. – Да не кипишуй, я не собираюсь с ним драться, – усмехнулся тот. – Подожди здесь. Шинан неторопливо подошёл к спуску в подвал. Оттуда медленно вышел белобрысый мальчуган с большой коробкой в руках и побрёл куда-то во внутренний двор. – Эй, – окликнул его Шинан, когда тот прошёл мимо, даже не оглядевшись, – это ты Кита? Кита повернул голову, одарив его равнодушным взглядом. Шинан, поправив очки, приблизился на шаг, Кита, нахмурившись, чуть попятился. Он был готов в любой момент дать отпор, но этот восьмиклассник не выглядел агрессивно. – Отойдём поговорить? – бросил Шинан, на что мальчишка недоверчиво покосил в его сторону взгляд. – Никакого рукоприкладства, просто поговорим. Кита поразмыслил минуту, затем дал понять, что готов выслушать. Они зашли на задний двор, окутанный прохладной тенью, в которой замерли очертания старых гаражных построек. За одной из них Кита устроил небольшое кладбище. – Я Шинан, кстати, – представился парень. Он оперся спиной о кирпичную стену, наблюдая за тем, как убийца копает маленькую могилку для котят. Кита, засучив рукава и присев на корточки, делал это неторопливо и голыми руками, словно проводил настоящий ритуал в погребальной осенней тени. – Удивительно, что тебя не исключили, – пробормотал Шинан. – Для чего тебе это всё нужно хоть? – Мне всё равно никто не верит, когда я объясняю, тебе-то что? – едва слышно проговорил тот. – Сам директор сказал, что такое в принципе невозможно. – Я был только наслышан о тебе, но слухи, как ты сам знаешь, имеют свойство наделяться вымыслом других людей. Мне было бы интересно послушать твою теорию, оригинал, так сказать. Кита подозвал того взглядом. Шинан шагнул в озеро опавших листьев, нависнув над коробкой. – Я вижу паразитов внутри животных, – Кита взял в руки неподвижного котёнка. – Я всем это говорил уже: просто у меня такое зрение. Паразитов хорошо видно, как будто вокруг животного тёмный туман. Обычный глаз такого не видит. Видишь кристаллы в шерсти? Это явно признак заражения, а люди принимают это за грязь или что-то ещё. Паразит, попадая в тело существа, сеет микроскопические кристаллы по телу, они врастают в кожу и наделяются тёмной энергией, которая высасывает прану. Если такое случится с человеком, то он станет бесточенником или куда хуже – его прана станет демонической, то есть человек станет неуправляемым, поскольку его сила перейдёт во власть демонов. Хуже у бесточей – они более уязвимы перед паразитами. Стоит ли говорить, что животные способны переносить паразитов на других животных? Здесь много разводят кошек и собак. Один лишь укус заражённого – и в твоём теле начинают расти такие же кристаллы, которые тоже становятся паразитами со временем. Их можно не почувствовать, но именно это заставляет людей болеть. – Мне больше интересно, откуда тебе известно это всё? Это правда как-то связано с аномалиями в Бореале? – Так и есть. Всё небо над севером сейчас в маленьких разломах, но паразиты способны проникать в наш мир. Пока что это не так ощутимо, и люди готовы придумывать очередной бред, лишь бы не заниматься проблемой. Они решили укрепить барьер на границе с Бореалем вместо того чтобы убирать сами разломы. – Я думаю, это из-за того, что демоны малоизученны, ведь люди воевали с ними столетия назад, а раньше не было возможности исследовать эту область столь подробно, – подумал Шинан. Он задумчиво возвёл взгляд к золотистым ветвям над головой. – Если поразмыслить, то чисто теоретически такое возможно, – продолжил мысль парень. – Я видел паразитов в той форме, в какой они сюда проникают, и знаю, что становится с заражёнными. Проблема в том, что люди их попросту не видят, оттого и не верят, как и в демонов, – пробормотал Кита. – Можешь тоже мне не верить, мне всё равно. Мальчишка вынул из кармана брюк помятую сигарету, свистнутую у Герта, и зажал в зубах. Он похлопал по карманам, но так и не нашёл зажигалки. Шинан по-дружески подал ему слабенький электрический заряд из большого пальца, и Кита прикурил. – Этого директор точно не оценит, не попадайся ему, – заметил парень. – Плевать. Ты узнал всё, что хотел? – выдохнул дым тот, свободной рукой укладывая в могилку трупики. – Знаешь, несмотря на всю дикость, которую ты вытворяешь, мне почему-то хочется тебе верить, – заключил Шинан. – Если смотреть на ситуацию с другой точки зрения, то мы действительно в опасности. – Мы на самом деле в заднице, Шин, – прохрипел Кита, сплёвывая горечь. – А это заметят, будет уже поздно. Я делаю всё что могу. – Просто нет каких-то научных подтверждений твоим словам, вот никто и не верит. Всё это нужно искать, – погрузился в размышления тот. – Делать доказательства, собирать материал. – За столетия демоны эволюционировали. Я выпрашивал открыть мне доступ к высшему уровню Либрариума, чтобы заняться поисками информации, но меня просто побоялись впускать во всемирный источник знаний. Для них я ещё глупый ребёнок. Кита бросил окурок, притопнув ногой. – Я все думаю, – продолжил он, – а стоит ли оно того? Ну, все эти убийства. Неблагодарное дело. С другой стороны, не хочется допустить разрушения мира, ведь в нём ещё осталось что-то хорошее. Пока ещё. Шинан задумчиво подпёр пальцами подбородок. – Что-то есть в твоих словах, и действительно странно, что директор не принял факт во внимание, – пробормотал парень. – Он глуп и стар. Многие взрослые глупы в своём возрасте, а ещё печальней, когда они в силу своего возраста считают детей вроде меня ненормальными. Потом всё обязательно произойдёт, и только тогда они зашевелятся. Не завтра и не сегодня, а когда мы уже будем совсем взрослыми. Шинан вдумчиво вслушивался в каждое его слово. Ветер застыл в кронах осенних деревьев. На земле играли тени и солнечные пятна. – Вот что я скажу, – заговорил Шинан. – Я полностью понял твои намерения. К тому же, есть возможность попасть в высший уровень Либрариума. У моей сестры Аши уже есть доступ от института, только пока что к средним уровням. Я попрошу её поискать что-нибудь по демонам Шеттанэ, хотя бы самые последние издания. Это нельзя оставлять просто так. – Я уже обращался в справочную службу Либрариума, в среднем уровне по демонам только исторические справки. Мне нужен какой-нибудь биологический справочник или диссертация по демонологии. Если в материалах будет хоть что-то по паразитам, хотя бы строчка про них, то ещё есть шанс донести мысль вовремя, – задумчиво покачал головой Кита. – Тогда придется подождать два года, когда у Аши уже будет последний курс: им дают на время написания диплома доступ к высшему уровню Либрариума. Я попробую как-то посодействовать тебе, раз никто не пытается. Если расскажу Аше, она наверняка прислушается, пускай у неё совсем мало свободного времени, – протараторил Шинан. – Я не особо-то и рассчитываю на помощь, – мрачно хмыкнул тот. – Тебе двенадцать лет только, а ты собираешься всё это делать в одиночку? Ты ещё совсем мелкий для такого. – Плевать. В ветвях запуталась тишина. – Зачем ты всё это делаешь? Точнее, почему ты решил? – спросил вдруг Шинан. – Это неважно, я не собираюсь об этом говорить сейчас. – Ну ладно, тогда ты расскажешь об этом потом, когда мы разберёмся с демонами. – Не с демонами надо разбираться, а с разломами в Бореале. Всё идёт оттуда. Я только делаю то, что могу. Послушай, Шин, не говори никому о нашем разговоре. – Разве тебе охота терпеть выходки хулиганья? – Всё, что я тебе рассказал, останется полнейшей чушью, пока ей не найдётся какое-то толковое объяснение. А хулиганьё останется хулиганьем, будь я стократно прав. – Значит, будем копать Либрариум, – решил Шинан. – По ходу дела и сообщников прибавится. – Не буду ничего загадывать. – И, пожалуйста, прекрати истязать животных на глазах у людей, особенно девчонок. Они бывают слишком впечатлительными, знаешь ли. Будет время, я вас познакомлю с Ашей, а ты постарайся не вылететь из школы до этого момента. Кита отряхнул ладони, придавил ногой горстку пожухлых листьев и, ссутулившись и спрятав кулаки в карманах, побрёл восвояси. Шинан вернулся обратно с каким-то неоднозначным впечатлением. Этот совсем недетский разговор запомнится ему надолго. В голове всё ещё роились слова, сказанные как будто не ребёнком. Да кто этот Кита такой вообще? Все говорили о нём как о хулигане, в то время как его действия были отнюдь не преступлением. Вот, до чего доводит невежество, подумал Шинан. Он и сам ещё сегодня утром считал этого шестиклассника психопатом. Лирет сидела на скамейке, а когда показался парень, то неподвижно воззрилась на него, словно ожидая приговора. Шинан молча уселся рядом, будто девочки не существовало сейчас здесь. По крайне рассудительному выражению лица можно было понять, что он чем-то сильно озадачен. – Что он сказал? – поинтересовалась Лирет. – О чём вы говорили? – О всяком, – немногословно выразился тот. – Знаешь, что бы Кита ни делал, он это не специально. – Он всегда так говорит, Шин, – всплеснула руками девочка. – Я в это не верю. Он просто вымещает своё негодование на животных и мстит нам. Он ненормальный! Парню вдруг подумалось: она совсем ещё непоседливый ребёнок, которому сейчас будут невдомёк все те скрытые угрозы-страшилки. Лирет ребёнок в отличие от Киты. Это должно оставаться так до тех пор, пока она не вырастет сама. Это мальчишка решил повзрослеть гораздо раньше и, отплатив цену размером с детство, теперь тайно защищал тех, кто беззаботно отдавался прекрасному времени жизни. Насколько же истерзана и пронизана болью должна быть душа, чтобы отдать самое дорогое и в награду получать камни? Вскоре слухи о сектах и болезни стали с новой силой напирать изо всех сторон – из каждых уст, из строчек в газетах. Каждый день что-то обязательно напоминало о том, что неведомая болезнь загрязняет прану, делая её нестабильной, а бесточенникам этот недуг внезапно стал открывать силу. Всюду только и было слышно о неких организациях и сектах, в которые объединились никем не любимые бесточенники. Люди полагали, что это был своеобразный акт мести за дискриминацию, за лишение прав, за все брошенные когда-либо камни и издевательства. Мало кто мог объяснить, как бесточи научились магии и была, ли это магия вообще. Все мнения сходились на том, что они попросту научились как-то использовать ту самую нечистую прану, с которой они родились. Тогда и приняли решение массово изолировать бесточей от общества и запирать в колониях. Так стало происходить по всему Силенору.
