Сияй, Бореалис! Лоскутки

      – Не годится! Совсем! Это не симфоника, а звуки умирающего лося! Что за убогая иллюзия!       У Ларка, крайне унылого и невыносимо чопорного учителя симфоники, сегодняшний урок, похоже, стал последней лопнувшей струной. Этот ценитель искусства прежде обладал завидной выдержкой и терпеливо обучал юных скрипачек, мучая свои уши и нервы, но, тем не менее, доводя неумелые руки учеников до совершенства. Правда, сегодня та самая выдержка всё же не выдержала и надтреснула окончательно.       – Ну как же так? – растерянно мямлила Лирет, топчась на месте и сжимая скрипку в разгорячённых пальцах. – Не может же у меня вся симфоника постоянно быть фальшивой.       – Язык не повернётся назвать это симфоникой! – голос учителя срывался и отскакивал от стен. – Уши вянут от этого отвратительного звука. Вы уже не начальный класс, а классику играете хуже младшеклашки! Что с вашими руками, Лирет? Что с душой? Вы слышали игру Марисы? Она-то наделена талантом – вот с кого пример стоит брать. Легендарная мелодия – мелодия величайшего музыкального гения Жозуа – и та в вашем исполнении уродуется неимоверно! Кошмар!       Лирет морщилась от града возмущений. Слова летели в неё копьями, задевали за больное, но на лице леденела маска непоколебимости. Годы обучения научили запирать эмоции внутри. Это было важно. Даже когда хочется заплакать, нельзя дать растаять ледяному взгляду, особенно здесь и сейчас. Мир не любит плакс и нытиков – вот чему учил мир искусства, тёплый и яркий с одной стороны, жестокий и тёмный с другой. Лирет чувствовала, как её пронизывают осуждающие взгляды и проникают до самого сердца. Девушка сохраняла невозмутимость. Мариса, лучшая ученица из её группы, стояла в сторонке и насмешливо поглядывала на нерадивую скрипачку. Образец класса, пример идеальной игры, лидер – слова, которые для Лирет были далёким блёклым огоньком в ночной тиши.       – Никуда не годится, – качал головой Ларк. – Вы хоть понимаете, что нужно трезво оценивать свои возможности?       – Я… я буду стараться, – сухо пробормотала Лирет. – Обещаю.       – Который год я уже слышу это ваше «буду» – и ничего не происходит. Это не дело.       – Но я могу сыграть свою мелодию, – подняла взгляд та. – То, что я придумываю на ходу, выходит гораздо красивее классики. Позвольте мне сыграть только.       – Красивее классики? Красивее? – нервно усмехнулся учитель, позади ему вторили смешки скрипачек. – Как вы только смеете так бесстыдно возвышать себя над классиками? Нет уж, если вы не в силах повторить признанный шедевр по нотам, то и ваша собственная музыка не имеет права существовать.       – Почему? Почему не имеет права? – вдруг запротестовала девушка. – Дайте мне только попробовать.       – Нет, – перебил тот. – Смиритесь с тем, что вы бездарны, Лирет. И даже то, что скрипка является вашим талисманом, нисколько не спасает вас. Дальнейший путь вам не светит, и скажите своим родителям, что больше не нужно платить за то, чтобы вас только оставили и дали очередной шанс. Я больше не намерен вас обучать и тратить время зря. Примите же наконец-то, что это не ваше занятие.       – Но я могу играть, – настойчиво продолжала Лирет. – Почему вы не даёте мне раскрыться, ограничившись одной классикой? Неужели симфонику создали только для того, чтобы играть по чужим нотам? Я считаю, что заслуживаю того, чтобы меня выслушали, – она чувствовала, как накаляются её щёки.       – Тогда найдите тех, кто будет слушать вашу непревзойдённую симфонику, – едко бросил Ларк. – Здесь не место для этих отвратительных звуков. Вы можете идти домой, а вас я вычёркиваю из списка учеников.       Замечательный подарок на пятнадцатилетие.       Да после таких слов любая почва под ногами обернётся в зыбкий пепел. Бездарность – не нужно было обладать сверхсилой, чтобы прочесть это во взгляде учителя и сокурсниц. Все они смотрели на неё, на Лирет, которая собиралась покорить своей музыкой мир и оставить своё имя в памяти мира. А что теперь? Бездарность – встало комом в горле и медленно чертило трещины на витраже мечты. Теперь что делать?       Бездарность…       Девушка сжала губы, пряча карабкающиеся наружу эмоции и не давая им беспечно сорваться с уст. Она была зла и на Ларка, и на хихикающих девиц. Хотелось возразить ему ещё больше, показать, на что способна Ви-Ви, да только руки дрожали, вспотев. Не сбежать и не спрятаться от осуждающих взглядов, а от себя – тем более. Самый агрессивный волк – учитель, возомнивший себя знатоком искусства. Прав ли он? Если слова ранили, значит, прав.       – Я хочу играть, – прошептала Лирет сама себе. – Учитель, я хочу играть. Я не могу уйти, это моя мечта.       – А придётся, – безжизненно бросил Ларк. – Не всем мечтам суждено сбыться, увы. Я больше не ваш наставник. Решайте этот вопрос с директором музыкальной школы, хотя я сомневаюсь, что вам дадут шанс. Вы можете идти, Лирет. Вы свободны, а я свободен от вашей кошмарной музыки.       Он назло так. Напоследок нужно было вымолвить самое колкое, самое едкое, метнуть камень в этот витраж и разнести его вдребезги. Лирет медленно шагала по коридору школы, не чувствуя ног. В спину летели смешки, будто мелкие камни: неосязаемые, но одна мысль о том, что они касаются спины, била точно булыжником. Лицо девушки оставалось неподвижным, один лишь взгляд подрагивал, и ни одной слезы не скатилось. Всё, что можно было выплакать, Лирет уже давно выплакала.       Завтра с утра, решила девушка, она встанет и начнёт играть, пока музыка, которую так хотели от неё слышать, не польётся золотом со струн. Она будет играть, пока не услышит желаемое, пока не докажет, что имеет права сочинять собственные шедевры. Никто никогда не поймёт, какова же цена за талант и насколько тернист тот путь. Да кому нужна была эта музыка хоть когда-либо? Ни в школе, ни дома… Для одних это всего лишь музыка, а для других – плоды усердных стараний, сотни лопнувших струн, литры пролитых слёз и огрубевшие от порезов пальцы. Только самый сильный сможет заявить однажды о себе, взойдя на вершину – как далеко она сейчас была от Лирет. А плата? Потратить лучшие годы, дать этому времени свободно упорхнуть в безызвестность, а себя приковать к ненавистным нотным тетрадям.       Классики, классики…       А что они сделали? Чем таким заплатили? Почему их музыка стала бессмертной? Видимо, что-то осталось в ней: самая сердцевина души исчерпавшего себя человека. Неужели так дорого? Душа бессмертна, а если её посмели переселить во что-то звучащее, то звук этот никогда не умрёт и останется с миром навеки. Так хотела Лирет – сделать свою музыку бессмертной.       Оставить свой след в мире.       Если на струны давить упорно, то они начинают кусать пальцы ещё сильней. Порой даже до крови. Лирет не чувствовала жжения, похожего на порез лезвием. С утра и до обеда из комнаты вырывались звуки, скрипучие и стонущие, иногда похожие на надрывные стенания. Одна и та же мелодия по кругу, будто испорченная пластинка издаёт визг – один и тот же искажённый звук. Так не пойдёт. Неидеально. Нужно лучше. Девушка даже не вспомнила про ужин, да и про завтрак с обедом тоже.       – Лирет! – распахнула дверь мама. – Я тебя зову долго, а ты не отвечаешь.       Она шагнула в захламлённую комнату и рывком раздёрнула ночные шторы. В воздух взметнулись сонмы пылинок, выхваченных майским солнцем, луч которого скользнул внутрь. Лирет поморщилась от света, сжавшись.       – Какой ты здесь бардак развела, – с укором вздыхала мама. – Ты как дикарка – спряталась тут. Что стряслось?       – Ты сама прекрасно знаешь, что стряслось, – буркнула Лирет.       – И что теперь конец света устраивать? – всплеснула руками та. – Найдём тебе хорошего учителя. За хорошие-то деньги грех отказываться.       – Меня никто не хочет брать даже за деньги, будто я проклятие какое-то. У меня просто не выходит играть классическую музыку – только в этом проблема.       – Всё получится, Лирет, ты ведь стараешься.       Она говорила так каждый раз, и с каждым разом её слова всё сильнее меркли.       – Ты ничего не понимаешь в музыке, – проворчала Лирет. – Всё время говоришь что-то нейтральное, как будто не можешь быть со мной честной. Почему ты не можешь сказать правду, чтобы я оставила это всё?       – Я говорю так, потому что верю в тебя, Лирет.       – А мне кажется, будто ты говоришь так, чтобы меня просто утешить. Эта музыка никому не нравится, почему же она тебе понравилась?       – Прекрати терзать себя и иди поешь уже.       – Не хочу я есть, – мотнула головой девушка.       – На голодный желудок тем более ничего не выйдет.       – Мам, оставь меня в покое! – бросила та.       Мама только покачала головой, скрывшись за дверью. В комнату забрёл ветерок. Лирет взялась за скрипку, но тут пальцы дрогнули, и Ви-Ви выскользнула из рук. В голове, как гром, раздались слова учителя. Девушка коснулась висков, перебарывая пульсирующую боль. Это приговор? Неужели её музыка действительно не достойна существования? Для чего тогда всё это нужно было? А куда утекли годы репетиций? Лирет не хотела мириться, но струны скрипки исторгали очередной пустой звук. И тогда девушка бросила скрипку в сторону, раскидала нотные тетради так, что воздухе затрещали рваные листы. Девушка рухнула на замусоренный пол, тихо рыдая и утирая слёзы опухшими руками. Она сжалась в комок, не видя ничего перед собой. Прямо сейчас это разрушение внутри просилось наружу, желало перевернуть вверх дном комнату и утихомириться в руинах.       – Ненавижу, – судорожно шептала Лирет, слизывая с губ слёзы. – Ненавижу!       Она бездумно швырнула подвернувшуюся под руку книгу. Раздался грохот, и блеск зеркала рассыпался в осколки. Лирет в помешательстве схватилась за гриф скрипки как за дубинку и замахнулась. Её запястья вовремя поймали крепкие руки.       – Что же ты делаешь, Лирет? – будто издалека послышался огорчённый папин голос. – Я так трудился над этой скрипкой, так старался её мастерить, вложил в работу сердце. Неужели тебе она больше не дорога? Это мой труд.       Девушка тотчас пришла в себя – из головы будто туча выветрилась. Стало стыдно до глубины души. Она разжала руки. Папа, качая головой, бережно положил скрипку в футляр. На шум пришла мама.       – Лирет, что тут творится? – у той волосы встали дыбом. – Сдурела уже? Эти истерики ни в какие ворота не лезут! Зеркало разнесла! Да что на тебя нашло?       – А могла быть скрипка, – пробормотал папа.       – Мне это совсем уже не нравится, – неодобрительно нахмурилась мама. – Хватит с меня этой музыки. Больше никакой скрипки не будет в этом доме, понятно? Найдёшь себе другое занятие.       – Нет, – мотнула головой Лирет. – Я хочу создавать музыку, я никто без этого!       – Что ты такое несёшь, Лирет? – злилась та. – Ты уже с ума сходишь из-за всего этого. Зачем ты только взялась за это?       – Сарена, – осторожно сказал папа, – не надо…       – Нет уж, хватит! Будешь теперь целительное направление развивать, а потом пойдёшь в прана-медицинский институт. Достаточно этих непонятных целей. Ты просто из кожи лезешь и тратишь время, а скоро выпускаться из школы. Консерватория тебе уже не светит. Оставь это, Лирет, прекрати мучить себя.       – Нет, – процедила Лирет. – Я не могу так всё оставить.       – Это будет твоим хобби, в этом нет ничего плохого, – пытался подбодрить папа.       – Да, а работать будешь в больнице со мной, – сказала мама. – Работа тяжелая, но полезная, и там хорошо платят. Это будет гораздо проще, чем биться в свет эстрады, даже не зная, получится ли достичь успеха или нет. Подумай об этом хорошенько, а завтра посмотрим, какие экзамены нужны для поступления в прана-медицинский институт. Здесь я смогу тебе больше помочь, чем в музыке.       – Ты что такое говоришь? – отчаянно посмотрела на неё Лирет. – Какая медицина? Какой институт?       – Лирет, успокойся, – сдержанно проговорила та. – Ты уже взрослая, тебе пора бы понять, что эти детские мечты всего лишь мечты.       – Да? – лицо девушки исказила злобная гримаса. – Почему ты говоришь мне это именно сейчас? Зачем тогда обманывала меня? Ты меня обманывала, говоря, что веришь в мои силы! Не собираюсь я быть медсестрой!       Она сорвалась с места, выхватив у папы скрипичный футляр, и выскользнула из комнаты, как порыв ветра. По лестнице сбежал громкий топот, затем грохнула дверь, заставив дребезжать все окна в доме.       – Лирет!

***

      Кита даже курить забыл. Столбик сигаретного пепла, дрогнув от грохота, осыпался на перила. Вот так выйдешь тихим вечерком покурить, а из соседнего дома вдруг выскачет девчонка и как ринется куда глаза глядят, ещё и на ночь глядя. Мгновение назад из соседнего окна разлетались вопли и грохот. В этом доме с недавних пор творилось что-то неладное, не говоря уже о внезапном побеге. В ушах до сих пор стоял звон от кошмарной музыки. Всё быстро стало понятно: Лирет опять выжимала из себя все усилия, чтобы повторить никчёмный шедевр. В этот раз, похоже, страсти накалились до предела, и до такого предела, что правильная девочка внезапно сбежала из дома. Что только творилось в голове у этой дурёхи в такие моменты? Киту охватило какое-то неспокойное чувство. Ночное небо окутывали сверкающие тучи, которые пожирали и гасили сияние Солиса.       Парень, фыркнув, выкинул окурок и вернулся в комнату. Герт храпел прямо за столом, когда Кита осторожно спустился вниз, не сводя со старика глаз. Во тьме прихожей парень нащупал кеды и по наитию, не видя ничего перед собой, торопливо зашнуровался и выскользнул за дверь.       Обманчивая тишина переулков вмиг рассеивалась, стоило тучам заговорить. Кита накинул капюшон. Беспокойный редкий ветер нёс прохладу, развеивая дневное тепло. Со стороны океана он рвался особенно рьяно, насылая шторм. Метро скоро закроется. Кажется, Лирет шла в ту сторону. Впрочем, угадать её направление парню было нетрудно, и сейчас девчонку несло куда-то в восточную часть Намиканы. Нет, даже дальше. К порту что ли? Какого чёрта она там забыла? Сбрендила точно. Нарвётся на какого-нибудь отморозка-бесточенника – и что тогда? Детей сейчас стали похищать ещё чаше. Ходили слухи, будто сектантам они нужны для всяких обрядов, только Лирет вряд ли об этом задумывалась, в порыве чувств убегая в ночной город. Парню это совсем не нравилось, и он поторопился: девчонка, однако, обладала бесспорным талантом развеивать чужую лень и заставлять нестись к дьяволу на пирожки в поздний час такого, как он. Подумав о пирожках, Кита вдруг вспомнил, что «Боннюмей» работает круглосуточно. В кармане мелочи должно было хватить хотя бы на один чебурек. Под урчание живота парень поймал последнюю электричку.       Нет, всё-таки подумав однажды о чебуреках, так просто уже не отделаешься от соблазна купить их, особенно если желудок пуст так же, как и холодильник. Кита старательно отбрасывал мысли о еде, поскольку вначале нужно было проследить за Лирет. Да с чего он, собственно, должен за ней следить? Кита подумал об этом запоздало. Он был готов признаться себе, что тайком следить за ней у него уже выходит само по себе. Пора бы избавиться от этой привычки, пока это не стала замечать сама Лирет. Отношения у них и без того были натянуты до предела.       Вспененные волны, как хвосты морских чудовищ, выплескивались наружу и яростно разбивались о волнорезы. Шторм надвигался, но Лирет шла ему на встречу, ступая по волнорезу босиком, в руках она сжимала скрипку со смычком. Внизу плескалась морская смоль и облизывала щиколотки холодными языками. На побережье в песке остались туфли и скрипичный футляр – быть может, они уже не дождутся хозяйки, и их смоет штормовыми волнами. Подразнить судьбу и дерзко броситься навстречу волнам сегодня было так соблазнительно.       «Зачем я живу, если не могу играть? Зачем тогда я нужна? Раз я не достойна играть свою музыку, то, может, пускай сама природа решит, жить мне или нет?» – с этими сумрачными мыслями Лирет ступила на самый край в объятия холодных брызг.       «Мы с тобой совсем одни, Ви-Ви».       Из-под струн полилась мелодия, тревожная и тоскливая, как надвигающаяся гроза. Изувеченные пальцы сжимали прутики, по которым скользил смычок. Такой этюд могло бы сыграть само море. Ви-Ви давно не ощущала свою музыку, и её звук был похож на плач, от которого волны приходили в ярость и нещадно били по волнорезу, расплескивая слёзы волн. Лирет зажмурилась – и вовсе не от страха! Нет, она обманывала себя: страх уже закрался в сердце, проник в мелодию. Талисман резонировал. Казалось, что волны танцуют, и девушка на мгновение почувствовала, будто бы может ими повелевать. Но нет: это сама природа притворно забавлялась. Впереди медленно и грозно выросло сырое чудовище, дышащее дождём и солью.       Бежать сломя голову было не впервой. В этот раз Кита не мог понять, то ли так сказался малоподвижный образ жизни, то ли он действительно опаздывал, и будь у него даже крылья, он бы всё равно не успел переметнуться на волнорез и оттащить эту дурочку прочь. На разгорячённое лицо нахлынул бриз. Парень врос в землю, когда силуэт девушки накрыла шипящая, как змеиный пруд, волна. Он смиренно закрыл глаза, слыша тревожный бой сердца. Внезапно водную занавесь разодрало в искрящиеся клочья, и побережье окутал неестественный для скрипки визг, будто инструмент вскричал, не желая отдаваться смерти. Кита в замешательстве вытаращился, замерев силуэтом во вспышке света.       Лирет застыла под замершим дождем. И струны, и смычок вибрировали, окутанные золотом праны. Звук оттолкнул и разразил волну, словно меч. С губ девушки сорвалось судорожное дыхание: неужели это Ви-Ви решила спасти её? Лирет, мелко трясясь, дрожащими пальцами спрятала всхлип. С медленно оживающими мыслями она постепенно осознала, какую глупость чуть не совершила. В желудке стянулась узлом бечева. Девушка торопливо попятилась назад, ускользая от голодных волн. Она осторожно двигаясь по волнорезу. Один раз чуть поскользнулась и взвизгнула, а позади неё разбилась волна, обрызгав спину.       Кита поспешил смотаться, не желая столкнуться с ней лоб в лоб. Смешно было оттого, что приходилось прятаться от девчонки. Это ощущение отменно щекотало нервы, а парню будто только это и нужно было: преследовать и провоцировать у себя искусственное беспокойство. По асфальту затанцевали дождинки, поднимая в воздух прохладные запах дождя. Кита свернул куда-то и помчался тенью по старой дороге, на которую тотчас обрушился ливень. На примете выросла заброшенная остановка, и парень юркнул туда весь мокрый. Кита вжался в уголок перегородки. Нервы напряженно всколыхнулись, когда поблизости раздались хлюпающие по лужам шажки. Под навес скользнула тень. Парень неподвижно замер, прильнув к ржавой стенке. Лирет не увидела его: она встала по ту сторону перегородки и точно также прильнула к ней спиной. Мысленно перебирая в голове всех чертей, Кита взмолился судьбе, чтобы девушке не взбрело обойти эту перегородку из любопытства. Кажется, она была сейчас озабочена другими мыслями. С такой чувствительной праной парень явственно ощущал чужое дыхание и слышал волнительный клокот сердца. Желудок предательски заворчал. Парень схватился за живот.       Она стояла прямо позади, и Кита своей спиной будто чувствовал её спину прямо сквозь заслон. Подумалось вдруг, а когда они ещё будут настолько близки, как сейчас? Когда ещё он сможет так явственно ощутить её тепло рядом, при этом не напугав? Он с болью грезил этим желанием прикоснуться, не причинив боли. Эта мысль текла порой сладкими струйками яда по больному Лисом сознанию.       Девушка ускользнула первая, когда ночное небо проглотило все тучи, а раскиданные дождём ручейки медленно смолкали внизу склона. Кита выждал время, теряя ощущение тепла, затем высунулся на сырой холод и побрёл если не следом, то в ту же сторону. До рассвета он бродил по грязным размытым тропкам приморского леса, где-то неподалёку точно так же бродила и Лирет, с футляром за спиной и вся промокшая. Парень вышел из ускользающих ночных теней на городскую дорогу. Рассветало, на зеленеющих улицах зашевелились трамваи, люди и автомобили. По дороге Кита сонно пересчитал мелочь из кармана: ровно на один большой горячий чебурек и на трамвайный билет. В кафешке держался привычный тёплый аромат фастфуда и кофе, рыбка-фея быстро приняла заказ. Проглотив свежий завтрак, парень поплёлся на остановку, шмыгая носом и пытаясь закурить отсыревшую мятую сигарету. Навстречу приполз трамвай. Кита уселся в самый конец пустующего вагона и смежил веки под стуки колёс.       Эмоции бились внутри стайками выпущенных из клетки птиц. Первое безумство в жизни, первый побег из дома и первый рассвет на открытом воздухе, а внутри – круговерть чувств: от страха быть отчитанной родителями до неведомого восторга новых ощущений. То, что было там, у моря, забрали с собой вспененные волны. Лирет не хотела больше помнить о том, как чуть не предала себя и Ви-Ви. Девушка бережно сжимала футляр в руках, будто он был живым существом в коконе, а сама мысленно извинялась перед скрипкой. Мысли нужно было просто высвободить, выпустить то отчаяние и всё. Куда теперь идти? Каким станет путь?       Домой возвращаться не хотелось: мама обязательно поднимет неприятный разговор, который вынудит принять решение. Лирет не могла себе позволить стать той, кем она не является. Утопленная в собственных мыслях, она села на трамвай: неважно, куда он свернёт и поедет. Девушка окинула взглядом полупустой вагон. Сонные старики да старушки, а вон там парень в чёрном балахоне. Кита? Лирет рухнула на свободное место рядом с ним. В горле стоял ком, а губы подрагивали, будто готовясь выпалить слова. Она даже забыла про всю свою неприязнь к однокласснику в тот момент. Честно говоря, ей так хотелось высказаться, что уже было неважно кому. Парень лениво разлепил глаз, затем окончательно пробудился, застопорившись. Лирет проницательно взглянула на него. Кита поёжился, неловко пряча взгляд. Вид у него был сонный и как всегда отстранённый, но девушка решила, что он не против её общества.       – Представляешь, меня из музыкальной школы исключили, – пробормотала Лирет. – Учитель Ларк сказал… – она глубоко вздохнула. – Учитель Ларк сказал, что я бездарность и вообще не имею права сочинять свою музыку. У меня не выходит чужая мелодия – сама не знаю почему. А он даже не захотел слушать то, что я придумала сама. Он сказал… сказал, что я просто не имею права… Обидно так. Я бездарность… Лирет поджала губы, стараясь сдержать слезы, и просто натянула улыбку поверх печали.       – И я вот играю уже какую неделю эту классическую музыку, а она коряво выходит всё равно.       Девушка глубоко вздохнула, пригвоздив огорчённый взгляд к полу. Она даже не знала, слушал ли её Кита или нет. Вагон, похожий на озаряемый утренним светом аквариум, тихонько покачивался.       – Ты что, собралась на пенсию? – вдруг спросил парень.       – В каком смысле? – часто заморгала Лирет.       – Зачем тебе эта старая классическая музыка, если тебя уже исключили из школы? – вопросом ответил тот.       – Чтобы доказать учителю и всем, что я могу играть, – сказала та.       – Твой учитель полный дурак, причём ограниченный во взглядах, – пробормотал Кита. – Если он не понимает, что искусство на то и дано, чтобы выражать себя, то нет смысла ему что-то доказывать.       – Ты просто мало смыслишь в музыке, – вздохнула Лирет.       – Я достаточно смыслю, потому что искусство это не только музыка, это свобода, которую тебе в этой школе, похоже ограничили.       Повисло недолгое молчание.       – У тебя особенная музыка, Лирет. Не та, что чужая, а твоя, которая из сердца. Просто иди и играй, то, что тебе хочется, ты теперь свободна. Не нужно больше никому ничего доказывать. Играй и танцуй, пока тебя не заметят.       Слова лились, как из далёкого мира. Лирет медленно вкусила их смысл, а затем, выпутавшись из дремоты, оторопело подняла голову, когда рядом уже никого не было. Девушка сошла на остановке. Стоило сделать шаг, как вдруг в ухо вцепились чьи-то пальцы. Лирет сипло заойкала.       – Ты где была, дурында? – посыпался ропот Барислана. – Мама весь мозг мне изъела из-за тебя, глупая! Полночи по городу таскался, как идиот. Вали домой, тебя там ремень ждёт.       – Отпусти, Бари! – оттолкнула брата та. – Не пойду я домой!       – Мне тебя что, силком тащить? Обнаглела? Мне к выпускным экзаменам готовиться, а ты тут выпендриваешься со своими истериками. Да я тебя!...       Рядом нарисовался Шинан.       – О, нашлась уже?– приветливо улыбнулся он.       – Ага, нашлась, – буркнул Барислан. – Теперь домой её вернуть надо. Слышь, чтоб домой пошла прямо сейчас!       – Не пойду! Отстань от меня! – запротестовала Лирет.       – Подзатыльника захотела? – показал кулак брат.       Девушка юркнула за спину Шинана. Тот, как обычно, оказался в самом эпицентре событий, а теперь ещё и чувствовал себя заслоном. В конце концов, не зря он был самым высоким в своём классе. Рост под два метра себя полностью оправдывал.       – Да ладно, Бари, всё же обошлось, – неловко заулыбался парень. – Чего ты так бесишься?       – Чего я бешусь? – ухмыльнулся тот. – У меня как бы тоже нервы есть. Лирет, живо домой пошла!       – Не хочу!       Барислан чертыхнулся, готовясь наподдать сестре. Та спряталась за Шинаном так, что её стало совсем не видно. Парень невозмутимо наблюдал сверху, как она крутится вокруг него где-то, казалось бы, далеко внизу. Забавно, что он был очень высоким, а Лирет – наоборот, низенькой. Где-то на задворках мыслей этот факт вызывал у Шинана какое-то тёплое умилительное чувство.       – Бари, да чего ты? Может, сходим лучше мороженое поедим или пиццы? Зачем скандалить посреди улицы? – протараторил Шинан.       – Да сколько уже можно потакать ей, Шин!– возмутился Барислан. – Тебе вообще нельзя с девчонками общаться.       Он моментально перестал ворчать: предложение поесть мороженого остудило его пыл.       Они заглянули в кафешку и уселись за столиком у окна. После беспокойной ночи Лирет вдруг почувствовала, что желудок совсем иссох – как бы не начал переваривать себя. Она сейчас не отказалась бы от большого тёплого куска пиццы. У Шинана, впрочем, не было другого выхода: сам предложил – сам заплатил. Спустя мгновение на столе дышал паром круг горячей пиццы, которую мигом растянули на куски. Лирет с удовольствием впилась зубами в аппетитный треугольник, плавленый сыр полез ажурными нитками.       – А чего ты домой не хочешь идти? – поинтересовался Шинан. – Боишься, что ругать из-за музыкальной школы будут?       – Ничего я не боюсь, – с набитым ртом буркнула Лирет. – Я просто не хочу слушать о том, что я должна искать другое занятие.       – А придётся, – хмыкнул Барислан. – Не будешь же ты на улице жить, хотя я не против: твои сопли тогда тоже на улице останутся.       – Лучше уж так, чем слушать родительское завывание про выбор профессии и про то, что мой собственный выбор неверен. Зачем мне нужно это? Я сама вправе решать, кем мне быть, – девушка угрюмо нахмурила брови.       – Как же я тебя понимаю, – вздохнул Шинан. – Моих так вообще трудно убедить в чём-то: каждый день про технологический институт говорят, мол, по стопам сестры нужно идти. Впрочем, они уже решили, что для меня лучше, и усердно толкают поступать туда и только туда. И больше никуда.       – Выходит, ты после выпуска покинешь группу? – изогнул бровь Барислан. – Печально будет.       – Черта с два, – хмыкнул тот. – Я всегда найду время для любимого занятия.       Барислану повезло куда больше: никто не возражал насчёт его решения податься в музыкальный колледж. Впрочем, братец умел и мог играть чужую музыку так же, как и свою, а ещё – чесать языком и заводить знакомства. Лирет задумчиво жевала пиццу, пока в голову не закрался интересный вопрос.       – Ребят, а зачем вы создаёте музыку?       Повисла тишина. Шинан громко проглотил лимонад.       – Что значит – зачем? – нахмурился Барислан. – Мне так хочется, вот и играю. Точнее мы играем, и нам так хочется. Я хочу стать известным певцом, чтобы нас узнавали на улицах и брали автографы. А если песни наполнить смыслом, добавив к ним крутую музыку, то ва-а-аще улёт выйдет – будут слушать на повторе. Ради этого стоит играть.       – А я не ради славы играю, – пробормотал Шинан и снял очки, принявшись их аккуратно протирать краем футболки. – Мне просто нравится играть, да и прано-психологи говорят, что любимые занятия снижают уровень стресса и стабилизируют колебания праны. У человека обязательно должно быть какое-то увлечение, иначе он просто с ума сойдёт. Ну, мне так кажется. Я когда неделями не притрагиваюсь к гитаре, становлюсь нервным.       – Не ради славы он играет, – проворчал Барислан. – Зачем тогда в группе у меня играешь? Обманщик.       Он выхватил у того очки и примерил.       – Да чего ты, Бари? Не надо ругаться, Бари. Давай поедим пиццы, Бари? – принялся пародировать друга Барислан. – И девочек не обижай, Бари, я их сильно люблю. Всех и каждую – утю-тю-тю, – вытянул губы трубочкой он.       Лирет прыснула со смеху.       – Вот такого я точно не говорил, – смущённо нахмурил брови Шинан, отобрав свои очки.

***

      На небо наползало серое одеяло туч – погодка в последние весенние деньки успела испортиться. В воздухе заиграл запах дождя, предупреждающий поторопиться найти укрытие. У привокзальной площади привычно гудели машины, люди шли по своим делам, хмурые и равнодушные – можно было подумать, будто в этом мире полностью иссякла магия. Солнце спряталось, и на улицы наползла мрачная тень и обесцветила всё вокруг. Девушка шла неторопливо, оглядываясь по сторонам, словно кого-то разыскивала среди суетного серого мира, бродягой разгуливая со скрипкой в руках. В груди билось волнительное чувство, но руки до сих пор дрожали и не решались поднять смычок. Лирет кусала губы. Она уже долго расхаживала вдоль улицы, и жизнь словно неслась мимо неё сумасшедшим течением, а сама она застряла камнем на илистом дне. Слова учителя будто сорняком укоренились в голове, поросли уже бурьяном, что не пройти. Оставалось только протоптать тропинку, и топтать придётся очень нагло и рьяно.       Люди изредка поглядывали на девушку со скрипкой, вскользь окидывали взглядом, а затем и вовсе про неё забывали. Они попросту не видели скрипачку. Лирет разглядывала их в ответ, но будто смотрела в пустоту. Её медно-каштановые волосы чуть разлохматило ветерком. Очень долго оцепенение сомнений сковывало по рукам и ногам, пока до девушки стрелой не прилетела мысль: здесь нет судей и ценителей высокого искусства.       Прохожие, как слепцы, всегда спешат по своим заботам, ходят одними дорогами, иногда пересекаются, но не видят друг друга. Лирет сжала скрипку: она так приятно лежала в руках, точно подошла недостающей деталькой. Между людьми проскользнула ниточка нежного звука, пока ещё никем не замеченная. Девушка, будто по канату, неторопливо шагала по брусчатке, осторожно наигрывая мелодию. Вначале было страшно, а затем страх выпорхнул: никто не оглядывался на мелодию, не слышал и не замечал. И ведь не заметят.       Лирет вздохнула глубже, пуская прану по струнам, – и вот несколько чужих глаз мимолётом скользнули по ней, пара голов обернулась. Девушка ловко покружилась, выпустив светлячков, а над головой вдруг ответом загромыхал гром, но даже он не испугал скрипачку: в тот момент что-то вдруг ожило, распустилось и зацвело в душе. Лирет медленно погружалась под свой собственный этюд, а следом забарабанил дождь и обрушился вдруг ливнем. Люди заспешили, зашевелились, распустились зонтики над головами, кто-то, ожив, мчался промокший до нитки под ближайший навес. А посреди площади, в потоке всей суеты, босиком танцевала девушка со скрипкой, и дождевые капли, соприкасаясь с музыкой, превращались в искры.       Лирет закружилась в вихре нитей-светлячков. Ноги шлепали по лужам, разбрызгивая искры. Одежда, волосы – все промокло насквозь, до самой души. Из груди вырывался лёгкий звонкий смех. Свобода от чужих рамок, свобода от унылых бесплодных занятий – самая настоящая свобода взметалась со струн. Ви-Ви тоже смеялась: мелодично, щекотливо и звонко. Ещё никогда девушка не чувствовала себя настолько живой и счастливой. Посреди промозглого майского дождя её танец выглядел безумием – но каким безумием! Золотой свет расплескался в дожде, подхватывая капли. Светлячки, бабочки и длиннохвостые драконы, сотканные из праны, летели во все стороны. Люди замедлили шаг, остановились и оторвались от своих мыслей, прислушавшись к мелодии. Дети выглянули из-под зонтов и стали ловить светлячков, сварливые старушки протянули ладони сияющему искрами дождю, парочки засмеялись, ловя бабочек, и даже несчастный бездомный, приютившийся на крыльце вокзала, поймал грубыми ладонями светящегося дракончика и вдруг отчего-то заулыбался, посветлел.       Никем не замеченный парень в чёрном балахоне осторожно сжал в руке светлячка. Маленькое светлое создание рассеялось теплом по ладони, приятная щекотка расползлась по запястьям. Кита наблюдал издалека, намокая под дождём. Внутри него вопреки прохладным каплям теплело чувство, которое он назвал бы радостью. Сам того не ожидая, он сделал то, что должен был бы сделать друг. У Лирет настоящих друзей никогда не было, и сейчас, когда она в порыве счастья кружилась среди света симфоники, парень был больше всего рад, что он не побоялся сказать то, что думал о её музыке.       Она когда-нибудь поймёт и ответит тоже, думал Кита.       Она поможет ему.       Лирет больше не боялась ни себя, ни своей музыки. Теперь её концертным залом стали улицы Намиканы. А в один день девушка даже имела дерзость встать под окнами ненавистной музыкальной школы и начать упорно играть. Как только в одном из окон появлялась угрюмая физиономия Ларка, Лирет корчила рожицу и благоговейно наблюдала за тем, как у любимого учителя от такого немыслимого оскорбления вытягивается лицо: «Да как так можно? Безобразие!» Один раз она даже осмелилась бесстыдно показать неприличный жест, только потом пришлось дать стрекача от охранников и больше не появляться там. Зато та обалдевшая морда Ларка того определённо стоила.       Девушку со скрипкой можно было повстречать в любой день: в парке, на площади и даже на крыше какого-нибудь дома. Конечно, иногда скрипачку прогонял кто-нибудь. Остановило ли её это хоть раз? Точно нет. Лирет даже не останавливали никакие страшилки о бесточенниках: она могла выбраться куда угодно и когда угодно, полностью игнорируя родительские запреты и наказания. Мама всё жаловалась соседкам, что её правильная девочка вдруг как с цепи сорвалась, но только Лирет знала, что эта цепь её притянет ко дну.       Тот вечер стал новой страницей, с которого непременно должна была начаться уже другая история, более яркая и красочная, наполненная большим смыслом.       – Классная скрипка, – послышалось однажды со стороны.       Лирет только закончила очередной этюд на привокзальной площади, как к ней подошла высокая спортивная девушка с туго завязанным конским хвостом чёрных волос. Скрипачка смущённо заулыбалась: редко кто подходил к ней с похвалой. К этому оставалось только привыкать.       – Ты симфонике учишься? Давно? – поинтересовалась незнакомка.       Она выглядела на два-три года старше: наверняка студентка.       – Уже нет, меня исключили из музыкальной школы, – с натяжкой улыбнулась Лирет.       – Серьёзно? – у той от изумления округлели глаза. – С таким ритмом и яркой иллюзией исключили?       – Классическая музыка по требованиям у меня не выходит, – пожала плечами девушка. – А моё, авторское, им неинтересно.       – Погоди, ты эту музыку сама придумываешь?       – Да, иногда импровизирую на ходу.       – Ну ты даешь! Сколько тебе лет?       – Пятнадцать.       – Я Жане, кстати, лидер танцевального коллектива. Может, ты слышала про «Гладерис»?       –Припоминаю. Кажется, видела на летнем фестивале ваш народный соликанский танец.       – Верно.       – А я Лирет, я… просто Лирет пока что.       Они обменялись рукопожатием.       – Заглядывай к нам как-нибудь, – вдруг предложила Жане. – Знаешь, где танцевальная студия находится?       – Кажется, знаю, но я не танцую, к сожалению.       – Ты делаешь классную музыку, – отметила Жане. – Есть одно предложение, тебе это должно понравиться.       В музыкальной студии скрипачку, однако, ждали, пускай вначале Лирет не восприняла предложение всерьёз, но терять её было нечего. Обрести в один день много друзей – ещё месяц назад она могла принять эту мысль за нелепость. В основном коллектив составляли студентки младших курсов и старшеклассницы – все они были довольно дружелюбны к новенькой.       – Мы решили сделать свою интерпретацию традиционного соликанского танца, я уже продумала все движения, – говорила Жане. – Танец в буквальном смысле огонь, только никак не можем подобрать музыку, но если нет музыки, то ничего не остается, кроме как написать свою.       – Музыка для танца? – растерялась Лирет. – Честно, я даже не знаю…       – Просто посмотри на наш танец и попробуй услышать звук для него в своём сердце, – кивнула та. – Девочки, танцуем!       В зале зашевелился воздух. Лирет молчаливо наблюдала за танцующими стройными девушками и постаралась вообразить такой звук, который подходил бы движениям.       – Ну как? – вопросила Жанет, едва восстановив дыхание.       – Что-то есть, – вдумчиво кивнула Лирет. – Если я попробую сыграть какой-нибудь импровизированный соликанский мотив…       – На который мы наложим немного звуковых эффектов, – закончила мысль та.       – Это как? Придётся записывать музыку в студии?       – Нет, не придётся, у нас есть один парнишка, который этим займётся, а ты будешь с нами на сцене творить симфонику.       – Разве не странно будет выглядеть, если я просто буду стоять столбом и играть?       – Нет, потому что ты не будешь стоять столбом.       – Мне придётся лежать?       – Ты будешь танцевать с нами.       – В смысле – танцевать?!       Лирет даже не успела дать волю сомнениям, как оказалась втянута во всё это. Прийти за одним, а нарваться на другое – испытания судьбы врывались в жизнь одно за другим. На самом деле девушка напрасно переживала: какая-никакая предрасположенность к танцам у неё всё же была, поэтому Жане не составило труда научить новенькую простым движениям. Домой Лирет приковыляла на дрожащих от напряжения ногах, уставшая настолько, что не было сил ссориться опять с мамой. Девушки из коллектива не один раз замечали, что симфоника Лирет как-то благотворно воздействует на них: избавляет от усталости и воодушевляет – порой никто из них не мог объяснить чувство такого душевного подъёма. Говорили, что ощущение напоминает тепло зажжённой свечи. Лирет невольно вспоминала случай с Алишей: действительно ли девочка излечилась благодаря музыке? Девушка даже и не знала, что теперь стало с той бесточенницей, а когда приходилось вспоминать об этом, Лирет не могла принять мысль, что Алише теперь приходится жить в колонии.       С наступлением лета Лирет предстояло вспомнить, что такое сцена, но не та мрачная сцена в унылом зале музыкальной школы. Площадь Солнечная, просторная, чтобы уместить полгорода зрителей, по праздникам украшалась сценой. Жане говорила, что когда выступаешь с кем-то, то страх отступает сам по себе, ведь страшно только, когда ты один. Лирет все думала: сможет ли она погрузиться в свою музыку так же, как получалось у неё обычно. В груди заколотился молот, когда девушка шагала следом за нарядными танцовщицами. Страх страхом, но отыграться нужно было. Только мало кто знал, что после выступления «Гладериса» с элементами симфоники публика всколыхнётся бурными овациями и попросит продолжения зрелища.       Аплодисменты, аплодисменты, аплодисменты!       Живые, бурные, как обрушившийся водопад. Сладкий звук, способный залечить старые раны непризнанного артиста. Звук, который, как показалось Лирет, поднимет из могилы отчаяния, пробудит от комы, содрогнёт землю и заставит плясать горы. Девушка окинула взглядом публику, подбрасывающую свист и восторженные возгласы. Там, позади всех… Белый силуэт, которого мимолётом выхватил свет прожектора, промелькнул, как мираж, и растворился в голосах и лицах, точно кубик сахара в кофе. Странное белое пятно, которое Лирет самым случайным образом замечала среди толпы, всегда появлялось призраком на её выступлениях.       Белое пятно, похожее на светлячка среди тёмных пастей голодных волков…       – В консерваторию тебе надо с такими способностями, – говорила Жане. – Постоянно по каким-то танцевальным концертам – не дело, не прибыльно вообще. Тебе надо в мир, на большую сцену. Там твоё место.       – В консерваторию жесткий конкурсный экзамен, – вздохнула Лирет. – Там только классическая музыка, а мне, по их мнению, далеко до «высокой» музыки, аж обидно.       – Ну и тупицы.       – Не то слово.       В тот же день у Лирет созрела немыслимая идея, которая должна была перевернуть всю её жизнь.