Сияй, Бореалис! Лоскутки

      Пока живо желание тянуться к мечте, бессмертно и безумие. Оно бредёт в тени тропы, по которой бросается человек, когда освобождается от шума чужих слов. План Лирет был прост в теории, сложен в исполнении, но ей нечего было терять. Всё, что нужно было, она уже, казалось, потеряла. Заявка на участие в конкурсном экзамене уже была подана. Девушка должна сыграть одно из классических произведений перед лицами жюри. Однако эти лица ещё не знали, что задумала скрипачка. Лирет торопливо впихнула вещи в чемодан. Билет в Роуман, тайно купленный на накопленные деньги, ждал своего часа, и вот он был неминуемо близок. Девушка настроилась решительно, даже когда мама отругала её, узнав о её замысле. Сколько было разговоров на эту тему, сколько криков, сколько слёз пролито. Становиться тем, кем она не является, Лирет не собиралась, даже зная, на какой риск идёт. В такой ответственный момент никто не сказал доброго слова, никто даже не пожелал удачи. Даже Элай, который отнёсся к этому со скепсисом. Лирет поджала губы. Сейчас она должна была утешить сама себя и настроиться, постараться вынырнуть из тоскливых мыслей.       «Мы всегда с тобой будем одни, Ви-Ви».       Лирет закинула за спину скрипичный футляр, натянула обувь и, оставляя позади мамину ругань, выскользнула с чемоданом за порог, громко хлопнув дверью. «Ни за что не вернусь сюда», – сердито глотала слёзы девушка, волоча за собой чемодан. Да разве кто-нибудь поймёт? Странно было покидать родной город в таком прескверном расположении духа. И всё же Лирет не оставляла мысль, что домой ей ещё обязательно захочется. Сильней, чем когда-либо.       Роуман встретил девушку с суетным равнодушием, какое нахлынивает на приезжего, стоит сойти на перрон и окунуться в толпу торопящихся куда-то незнакомых людей. Нет времени, чтобы осмотреться, ещё меньше времени на то, чтобы зевнуть и проглотить свежий воздух чужого незнакомого города. В ногах непонятная дрожь. Лирет ненадолго замедлилась, и её тонкая фигура сделалась неподвижным столбом среди равнодушно шевелящегося потока фигур. Девушка не могла разобрать, радость она чувствует или страх. Казалось, эти два ощущения слились во взрывную смесь, струящуюся по телу. Подобрав всю свою решительность, Лирет отправилась дальше в город в компании чемодана и скрипки.       Улочки Роумана, особенно в центре города, имели очень большое сходство с Намиканой. Это был типичный южный город, выложенный брусчаткой и украшенный разноцветными домами с причудливой лепниной на фасаде. Лирет уделила бы созерцанию куда больше внимания, не будь она взволнована предстоящим конкурсом. Едва сориентировавшись, девушка отправилась на поиски недорогой гостиницы и уже через час распаковывала вещи в уютном одноместном номере. Девушка плюхнулась на заправленную постель, вслушиваясь в гул за окном, затем поднялась и занавесила шторы, спрятавшись от вечернего солнца. На веки ложилась усталость, и Лирет, уткнувшись щекой в подушку, пыталась заставить себя ненадолго заснуть. Где-то в душевой падали на мокрый пол капли воды. Одинаковый звук повторялся и не смолкал. Девушка зажмурилась. Её вдруг одолело непривычное чувство одиночества, будто она проваливается куда-то, а ухватиться не за что и позвать на помощь некого.       До экзамена оставалось два дня. Выспавшись и позавтракав, Лирет отправилась следующим днём на прогулку, вооружившись картой. Магический указатель верно проецировал маршрут на бумагу, и девушка видела каждый свой проделанный шаг. Консерватория находилась неподалёку. Старое, не раз реставрированное здание, окружённое ухоженным газоном и садом, можно было приметить издалека. Там уже украшали вход, приветливо приглашающий будущих студентов на испытательный концерт. Лирет неторопливо прошлась вдоль заборчика, окинула взглядом пёстрые афиши. Улицы и дома, как ни странно, совсем не врезались в память то ли из-за некоего однообразия, то ли от глубоких размышлений, притупляющих восприятие внешнего мира.       День прошёл как в зыбком сне, а на следующее утро Лирет проснулась от звонка. Безжизненный голос сообщил о номере участника и ещё раз уточнил полное название музыкального произведения. Глотая ком, девушка сухо выдавливала из себя слова, человек на другом конце провода, разузнав нужную информацию, торопливо попрощался, и ещё несколько минут Лирет растерянно держала телефон возле уха, точно надеялась кого-то услышать. Никто ведь и не знал, что юная скрипачка собирается сыграть свою мелодию на глазах у тысячи людей. Весь остальной день девушку лихорадило от волнения, а в голове по-прежнему мерещился тот голос из телефона. Ей казалось, что таким голосом дают строгий отказ неудачникам, не прошедшим конкурс. Перед сном Лирет ещё раз проверила струны Ви-Ви, зарядила праной, затем уложила обратно в футляр и отправилась в постель.       Ночь выдалась бессонная. Не дожидаясь будильника, Лирет торопливо вынырнула из-под одеяла и села прямо, усердно стараясь сфокусировать взгляд и не рухнуть. Она только взглянула на скрипичный футляр, который оставила на краю кровати, и вдруг внутри все скомкалось судорогой. Разум не слушался и без устали плёл тревожную мысль. Девушка натянула на себя расшитый золотым бисером и пайетками костюм, одолженный накануне Жане, поправила складки пышной юбки, затем пододвинулась к зеркалу. Оттуда смотрела крайне не выспавшаяся физиономия. Впрочем, настроение тому полностью соответствовало. Жане учила всеми силами выдавливать из себя улыбку во время выступления, даже когда на душе властвовало совсем противоречивое чувство. На то оно и было искусством: это удивительно искрящееся прекрасное, которое за собой таило страх, боль и подавленные настоящие эмоции. Лирет улыбнулась отражению, и отражение улыбнулось ей. Отражение нахмурилось – нахмурилась и она.       Столпотворение у консерватории вздымало в воздух галдёж и шум. Музыканты, зрители и преподаватели теснились у парадного входа, толпа медленно и лениво протискивалась внутрь, соблюдая очередь. Все выглядели нарядными и прилизанными, точно собрались на светский вечер, и тогда Лирет почувствовала себя неуютно в своём наряде. Для участников работал стол регистрации. Изнемогая от волнения, Лирет едва ли не забыла собственное имя и не сразу нашла его в списке. Кто-то всучил ей в руки бейдж с именем и номером и подсказал, куда идти дальше. На ватных ногах, девушка направилась следом за молодыми людьми, которые стояли перед ней. Озираясь, она неосторожно налетела на кого-то, выронив рюкзак и футляр. Лирет неуклюже бросила извинение куда-то в толпу и суетливо принялась сгребать выроненные вещи.       Скрипичный футляр оказался расстегнут. Девушка отошла в сторону, приземлившись на скамейку, и открыла футляр, затем озадаченно уставилась на аккуратно свёрнутый вчетверо листок, который неведомым образом попал внутрь. Сглотнув, Лирет развернула его и пробежалась взглядом по одной единственной строчке, написанной необыкновенно красивым почерком. Тот, кто это писал, наверняка пытался вложить старание не столько в смысл, сколько в красоту подачи, казалось бы, такого незатейливого послания:       «Верь, у тебя получится».       Девушка судорожно оторвала взгляд от листка и задёргала головой, будто пытаясь найти автора письма среди незнакомых ей лиц. Кто-то последовал за ней в Роуман, чтобы незаметно донести эти слова. Лирет прижала письмо к себе и заставила себя улыбнуться сквозь страх. Вызволив из футляра Ви-Ви, она ещё несколько раз проверила каждую струнку, затем опять прочитала письмо, убедив себя, что ей оно вовсе не примерещилось из-за переутомления. Девушке казалось, что чем больше она перечитывает его, тем тверже становится решительность.       Это шанс открыть свою музыку всему миру.       И вот из неоткуда раздался голос, отчеканивший номер – такой же, как и у скрипачке на бейдже. Лирет, выпутавшись из временной петли, которая окутывала её все это время, поднялась и на неосязаемых ногах помчалась на сцену, исполнившись храбрости. В глаза ударил свет, и девушка остановилась посреди сцены, сжав скрипку в руках. В тот момент Лирет одолело какое-то давнее, до боли знакомое чувство, от которого кровь обращалась в лёд, и которое пускало трещины по решительности. По ту сторону – сотни равнодушных глаз. Покуда в них нет искры, нельзя искать что-то среди них, нельзя смотреть, нельзя считать. То были голодные волки во тьме. Пища для них – яркое выступление музыканта, какое способно достичь глубины и насытить тот голод. Для каждого человека, будь то книга или музыка, есть иная пища, которую он отчаянно ищет, скитаясь по произведениям искусств. И если пища способна зажечь, насытить до краёв, значит, она способна залатать и исцелить опустошённую душу. Именно для этого нужны книги, именно для этого существует музыка, для этого и существуют творцы.       Старая детская страшилка и довольно необычное сравнение, сказанное некогда одним из первых преподавателей в музыкальной школе. Будучи ребёнком, Лирет запомнила этот рассказ о волках по ту сторону сцены – уж настолько он вклинился в память – а теперь стояла, обомлев, и видела там сотни настоящих звериных глаз, мерцающих в темноте. Нельзя смотреть.       Девушка зажмурилась на секунду, развеивая пугающее видение. Она чувствовала, как члены жюри на первых рядах, с утомлением и раздражением в глазах, ждут начала выступления. Тишина затянулась, что в зале стал слышен каждый шорох. Лирет дала себе полминуты, сделала глубокий вздох, сглатывая испуг, и возвела смычок над струнами. В неё изо всех сторон стреляли насмешливые взгляды. Смотрели наверняка на танцевальный костюм, который сейчас выглядел особенно вычурно. Пойти на обман, чтобы сейчас быть здесь, – вот на что решилась Лирет. Разумеется, она вряд ли была первой, кто догадался таким способом донести свою музыку миру, а посему в глазах жюри не отразилось ни грамма того, что можно было назвать удивлением. Очередная отчаянная ряженая музыкантша, осмелившаяся выйти на сцену и продемонстрировать любительскую симфонику да и только. Эксперты осторожно переглядывались между собой, как бы сообщая друг другу, что юное дарование безусловно будет дисквалифицировано, как только выступление завершится. Тем временем со сцены лилась музыка. Её нельзя было назвать ужасной, однако подрагивающие струны выдавали сомнение и страх, а иллюзия симфоники то ткалась, то рассыпалась в воздухе, как песочный замок. Никто толком не смог разобрать, что пыталась донести юная скрипачка. Всё это больше походило на цирк неудачливого актёра. Девушка медленно побледнела, не чувствуя рук, но продолжала играть. Она не могла так просто остановиться и уйти.       Страх колебал прану, как ветер волнует море. Звук выхлестывал брызжущими злыми волнами. Лирет чувствовала, как дрожь пригвоздила её к полу, как по рукам ползёт ледяной плющ и сковывает каждую мышцу. Смычок неаккуратно бил по струнам, будто жил сам по себе, а Ви-Ви возмущённо откликалась. Мелодия исказилась и сделалась безобразной. Внезапно прана прекратила источать, и струны померкли, растеряв своё золото.       Девушка закрыла глаза, желая отгородиться от ужаса и позора, нахлынувшего в ту же секунду. На неё смотрели люди. Руки всё ещё продолжали играть уже безжизненную мелодию. Лирет пыталась улыбаться, но она знала, что сейчас это не улыбка, а горький оскал, куда стекали слёзы.       Как же так произошло?       Почему?       «Бездарность!»       Страшно.       Сорваться в чужой город и принять участие в конкурсе под предлогом, что сыгранная музыка будет относиться к классическим произведениям, убежать от непонимания родителей и упрёков. Слишком наивна, слишком молода и глупа – как говорила мама. Не для всех этот путь открыт, не всем туда суждено пробиться. Решаться два года на то, чтобы наметить себе дорогу, а теперь стоять у зыбкой пропасти, на посмешище голодных волков.       Она всего лишь хотела вырваться прочь от чужой метчты, чтобы сделать шаг к своей. Такой опасный шаг – сделай его неосторожно, и провалишься в бездну. Так за что же?! Почему за усердные старания, за часы и года, за истерзанные пальцы теперь пришлось гореть от стыда? Провал. Падение. Убийство. Но музыка всё ещё отскакивала от струн.       «Верь, у тебя получится».       Безликий голос – строчка на бумаге. Лирет открыла глаза, и музыка стала играть где-то вдалеке, а мир как будто отступил. Волки замерли в неведомой летаргии, а там, где-то позади, виднелось светлое пятно.       Светлячок.       Он всегда преследовал её. Лирет до сих пор не знала, кем он был и откуда приходил, был ли он плодом её волнующегося воображения или же тайным поклонником, воистину полюбившим её музыку. В случайном свете прожектора девушка смогла разглядеть лишь фигуру человека в белой одежде, да и сам он как будто состоял из сплошного белого света, отчего казался пятном среди темноты, звездой в далёком небе. Яркой, что не видать лица. Девушка оторопело засмотрелась на него, явственно ощущая, как светлячок смотрит прямо на неё. Белая фигура протянула руку вперёд. Лирет разглядела, что светлячок показывает палец вверх.       В тот момент весь страх осыпался пеплом и исчез. Смычок в руках стал осязаем, и прана заструилась как никогда прежде. Мысль обретала свою форму в звуке и ткалась в иллюзии, на лицах зрителей отразился свет симфоники. Пробуждаясь от кошмара, Лирет закружилась, и иллюзия окутала её узорчатой паутиной, разрастающейся в ярких вспышках. На короткое мгновение иллюзия вспыхнула, раскидав искры праны, стало на секунду светло. Затем зарево погасло. Мелодия подходила к концу – было так жаль, что не удалось вложиться в отведённое время. Золото симфоники медленно угасло. В зале стало необычайно тихо, будто взрыв погас в космосе. Девушка поникла, опустив глаза, и собралась молча уйти во мглу закулисья, не дожидаясь вердикта. Ей было очень жаль.       – Постойте, – раздалось позади.       Лирет оторопело обернулась, будто ослышалась. С ней разговаривали из темноты по ту сторону.       – У нас всякое бывало, и да, это против правил, нам не положено оценивать любительское искусство, но ваша симфоника, ваша феерия, довольно отличается от выступлений всех тех любителей, которых нам доводилось случайно видеть. С ней разговаривал один из членов жюри. В обрушившейся тишине девушка слышала, как его коллеги неодобрительно шептались, настаивая не задерживать других участников.       – Вы, наверное, сильно взволнованы, – продолжал голос из темноты.       – Да, так и есть, – проблеяла Лирет, глотая дрожь.       – Что хорошо говорит о вашей преданности делу. Сложно судить по одному малому удавшемуся отрывку. Давно занимаетесь симфоникой?       – С детства. Я… больше самоучка, меня исключили из музыкальной школы, и я…       – Оставим биографию на потом. У вас ведь есть что сыграть для нас ещё?       – Ну, я…       – За это время у вас наверняка накопилось несколько особенных мелодий. Сыграйте нам что-нибудь из этого.       – Что? – растерянно захлопала глазами девушка.       – Мы даём вам первый и последний шанс себя показать. Воспользуйтесь им благоразумно.       Смысл сказанных слов быстро достиг осознания. В груди ожило сердце. Лирет замешкалась.       – Дайте мне минуту, – протараторила она.       – Ровно минуту.       Девушка постаралась сосредоточиться, чтобы припомнить хорошую мелодию. В голове мешался хаос. Казалось, прошло больше минуты, и это можно было понять по молве, гуляющей по заскучавшему залу. Наконец-то идея сообразилась сама собой. Лирет сделала самый глубокий вздох, раскинув руки в стороны. Так девушка остановила течение беспорядочных мыслей, успокоилась и улыбнулась сама себе. Это было похоже на приветствие, точно она хотела обнять всех зрителей. Затем смычок нежно скользнул по струнам, и зал медленно наполнился мелодией.       Это была настоящая эйфория, сочившаяся вместе с праной и струившаяся по поющим струнам. Лирет не видела зрителей по ту сторону и даже не чувствовала, как легко и ловко кружится в танце со скрипкой, а их обеих кутают нити иллюзии. Побеги, лозы, разрастающиеся лучи-листочки медленно вырастали из-под смычка, вспыхивали и тянулись к зрителю. Золотые искры воссоздали ночное небо. В ту секунду девушка наконец ощутила себя единым целым с Ви-Ви. Её струны резонировали с эмоциями и выплескивали золотой свет. Отдать себя этой музыке, опрокинуть душу, чтобы дать ей вылиться в звук – вот что сейчас билось в сердце. Это первый и последний шанс найти своё место в искусстве, поймать едва ускользнувший хвост удачи, когда она стремительной птицей уже выпорхнула. Так почему же не отдать кусочек себя ради этого?       В глазах укрощённых волков-зрителей сверкнул блеск – больше они не голодны, больше не зубоскалят. Лирет отпустила себя. Ей почудилось, будто она, паря с нитями иллюзии по залу, заглянула в лицо каждого здесь присутствующего. Увидела всех, но только не светлячка. Кажется, он появлялся только в момент глубокого отчаяния и в этот раз не дал кануть в пропасть.       Мелодия прервалась, разорвав нити симфоники в пыльцу – резкий, но фееричный конец. Однако зрители не сразу поняли, что обморок скрипачки был самым натуральным, а не частью этюда.

***

      Лирет пришла в себя в медпункте. Она не сразу поняла, как там очутилась, и не вскоре вспомнила, что произошло с ней вообще. Повременив с пробуждением, девушка лениво перевернулась на кушетке, благоговейно вжавшись щекой в подушку, затем сонно причмокнула губами. Хорошо лежится. На глаза настилался сон, как вдруг в памяти прояснился последний сюжет воспоминаний. Лирет разлепила покрасневшие от бессонницы глаза и резко села прямо, растерянно метая взгляд из стороны в сторону. Схватившись за голову, девушка засуетилась.       – Голодный обморок и переутомление, – сообщила медсестра, случайно зашедшая в тот момент. – Всякое бывает на нервной почве.       Лирет заметила на тумбочке свои вещи. Кто-то бережно положил скрипку в футляр и оставил здесь. Девушка стала соображать ещё живей.       – Конкурс, – сглотнула она, поднимаясь с кушетки. – Я должна была выступить.       – Ты уже выступила, детка, и более того меня просили передать, что тебя ждут на сборы в августе. Тебя зачислили.       Едва веря в реальность сказанного, Лирет почувствовала, как воздух застрял в горле, сердце в груди будто провалилось, а потом подскочило выше груди. Она разинула рот, хлопая глазами. Оттуда едва ли не вырвался крик радости.       – За-за-зачислили? – выдавила девушка из себя, но медсестра её уже не слушала.       Возвращаясь в гостиницу, Лирет первым делом удостоила себя знатным обедом – с первым и вторым и даже с десертом – затем с удовольствием торопливо уплела это всё. Расправившись с запеченными крылышками и гарниром, девушка притронулась к овощному супу с пряностями и лапшой, смачно причмокивая. Подтаявшее ягодное мороженое вынуждало поспешить. Заедая пышной булочкой, Лирет отодвинула опустевшую тарелку и наконец-то приступила к лакомству. Желудок на тот момент был сравним разве что с бездной. Позже девушка отправилась в гостиницу. По пути она набрала номер Элая. Парень ответил не сразу.       – Элай! – воскликнула Лирет. – Ты не представляешь что произошло!       – Чего ты так кричишь? Стряслось что-то? – раздалось в ответ.       – Твоя сила работает на расстоянии? Угадаешь?       – К сожалению, нет. Расстояние слишком большое. Ты что, в Роумане?       – Да! Я выступила.       – И как прошло выступление? – без интереса спросил тот.       – Это было ужасно и прекрасно одновременно, но лучше я тебе расскажу об этом лично. Я хочу к тебе приехать, встретишь меня?       – В Сан-Арикану? Это ведь на другом конце света.       – Я воспользуюсь портальной службой. Мне столько рассказать хочется, и я скучаю. Ты разве против?       – Не против, – многозначительно протянул Элай. – Только скажи точное время прибытия.       Лирет торопливо нафаршировала чемодан вещами. Напоследок она ещё раз заглянула в скрипичный футляр. Листок по-прежнему лежал там и не рассеялся, точно так же единственная строка по-прежнему источала чудесную энергию веры. Такой аккуратный почерк и немногословие – разве не рукой Элая написано? На вокзале девушка наблюдала довольно необычную вещь: множество людей, преимущественно молодых, шли целой делегацией в сторону лумейского северного экспресса. На одеждах песочного цвета виднелись нашивки с номерами. Как будто отобрали людей, отметили их и теперь отправляли куда-то. Какая-то гнетущая атмосфера преследовала их с самого начала и ползла до самого перрона. Лирет невольно застопорилась, забыв идти, и уставилась в сторону лумейского поезда. Парни, мужчины, девушки и женщины – потопленные в раздумьях, они поочерёдно заходили в поезд. Кто-то тихо рыдал в сторонке. Как только поезд тронулся, жизнь, как будто остановившаяся на то мгновение, продолжила свой ход. В суете сразу же позабылась та скорбь, мрак развеялся, однако девушку не покидал странный холодок на душе. Она оплатила телепорт в Сан-Арикану и, под странным впечатлением, отправилась в короткое путешествие, погрузившее её на долю секунду в невесомость причудливой абстракции.