Memolies

      – Мне снилось, что я дельфин, и меня тошнит пакетами. Можешь представить, каково это – бесконечно тянуть из глотки целлофан?       Тэён прижимает телефон ближе к уху, словно это как-то приблизит его к собеседнику за два десятка километров, и честно старается не плакать. Старается плохо, сил нет, и слёзы катятся по щекам градом. Необходимо срочно заставить себя рассмеяться, чтобы дрожащий голос не выдал зарождающейся истерики.       – Фу, мерзость! Тебя так плохо кормят? – спрашивает Тэён, хотя прекрасно знает, что к концу подходит второй день, как Юно перевели на глюкозу и витаминные смеси внутривенно. Кто-то нетерпеливый тарабанит в дверь комнаты для персонала, но Тэёну плевать – он не единственный официант на смене, побегают пока без него пару минут.       – Да, ужасно. Очень не хватает твоих пирогов. Которые с джемом и ягодами, сладкие такие. – Юно не признаётся ни в том, что ему хуже, ни в том, что звонит он не просто от скуки. Он уверен, что док общается только с его родителями, но вряд ли догадывается, что за букет цветов и два комплимента дежурные медсёстры готовы были подарить Тэёну всю картотеку, не говоря уж болтовне с «ой, кажется, это парень того милашки из седьмой палаты». Состояние так называемого милашки ухудшается, для транспортировки его в хорошую больницу в Пусан нет ни специально оборудованного транспорта, ни денег у родственников, чтобы заказать его у частной клиники. Всё плохо.       Всё действительно очень плохо.       – Ты никогда их не ел! – деланно возмущается Тэён и снова смеётся; ему невыносимо больно. По-хорошему, он не должен прятаться в каморке круглосуточного бара, где работает в ночные, а быть сейчас рядом с Юно. Возможно, держать его за руку, возможно – что-то рассказывать, как это делал недели и недели до, но собственная беспомощность убивает больше безысходности общей. Так он хотя бы оплачивает часть лекарств, пока ждёт покупателей выставленной на продажу машины, большей части мебели и личных вещей.       Юно фыркает:       – Я был молод и глуп. – Пауза, и ещё тише, почти шёпотом: – Когда ты приедешь?       «Я соскучился».       Тэён слышит это в своей голове.

***

      – Тэён?       Он открывает глаза и видит над собой обеспокоенные лица друзей. Джонни, которому из-за спешки некогда было возиться с волосами и укладывать их в обычной манере, выглядит странно, как обросший дворовой пёс, в костюме без бабочки и расстёгнутыми верхними пуговицами мятой рубашки. Тэн же в своём обычном состоянии – фурия, готовая в любой момент броситься на Джонни, как агрессивная коала – на эвкалипт, и перегрызть ему глотку. Зачастую Тэён выступает чем-то вроде амортизационной подушки посередине, и если бы кто-то спросил, что он думает по этому поводу, то ответом было бы что-то про брак на небесах, но Тэёна никто не спрашивает.       – Я в порядке. – Он снимает с головы обруч, отдаёт его Джонни и, боясь пока вставать с кушетки, трёт дрожащими руками виски. – Что это было?       – Контрольное превью.       – Что? – щурится Тэн.       – Может, для начала объясните, какого чёрта вы вваливаетесь сюда в мой выходной и что-то требуете? Я и так…       В то время как они перепираются, решая, кто из двоих тупой, а кто – ещё тупее, Тэён вспоминает одну из первых своих бесед с ведущим терапевтом «Эмпатии». «Пока сотни других компаний играются с компьютерной графикой, – говорил он, – мы имеем дело с реальностью, господин Ли». Он просил представить свою голову (верх профессионализма, конечно) как коробку с гирляндами. Обруч заставляет загораться их в определённом проверенном алгоритме, и после пробуждения у клиента остаются поверхностные ощущения, радость от яркости увиденного, но никак не зависимость, как это часто бывает после частых путешествий в виртуальный мир. Погружения Тэён представлял себе как нечто интересное, без ощущения, будто забыл важное и даже примерно не помнишь, что именно, без мигрени и тремора прожжённого алкоголика.       Что с ним не так?       Никто не предупреждал, что рано или поздно Тэён, разбитый и потерянный, окажется в какой-то боковой комнатушке, с крошечным холодильником, микроволновкой и кофеваркой, и будет слушать:       – Ты втянул его в эту дрянь, не предупредив о рисках!       – С каждым клиентом ведётся долгая подготовительная работа, Тэн. Проводится медицинское освидетельствование, оцениваются риски, и только после положительной резолюции комиссии заключается сделка, понимаешь?       – Не понимаю! Как и не понимаешь ты, где работаешь! – Тэн кричал и продолжает кричать. Он притащил в кабинет к Джонни Тэёна почти что силком. Стал требовать внеплановый осмотр, компенсацию и, цитата, аудиенцию у вашего недалёкого исполнительного, мать его за пенис, директора. Джонни еле уговорил его на небольшой тест, прежде чем будет взорвана бомба, но это не помогло. – Часто у вас тут с ума люди сходят? По-твоему, это нормально, что Тэён мне всю дорогу про воображаемого человечка рассказывал?       – Он не чужой, – Тэён решается подать голос и тут же об этом жалеет.       Тэн опасно сужает глаза:       – Да неужели? Как здорово жить, когда у одного твоего лучшего друга случается шизофрения, а второй настолько тупой, что не понимает, что это происходит по его вине!       – Я твой друг?       – Заткнись, Со, я образно.       – Сам заткнись. Тэён, опиши ощущения.       Тэн булькает от негодования, пучит глаза и не понимает, как так вышло, что он послушно прикусил язык. В другое время Тэён бы удивился и посмеялся, но сейчас садится, прилипает спиной к холодной стене в декоративной штукатурке, царапающей лопатки даже сквозь ткань футболки, и морщится:       – То же, что и обычно? Парень из воспоминаний знает моё имя, знает о моих привычках, хобби, и это странно. Я... Я помню, что ты несколько раз делал акцент на том, что никаких имён быть не должно. Что ситуации обыденные, отторжения не вызывают, так как подбираются по результатам тестов, но... У меня такое ощущение, что я проживал это всё на самом деле. Все записи - это моя жизнь, мой дом... Мой парень, в конце концов. – По округлившимся глазам Тэна Тэён понимает, что он сам неожиданно плачет, и небрежно вытирает лицо ладонями. Он устал, он запутался, он хочет понять, что происходит.       Джонни садится перед ним на корточках, хватает за колени и чётко проговаривает, заглядывая в раскрасневшееся лицо:       – Ты сейчас успокоишься, попьёшь воды и, если хочешь, даже полежишь, пока я обработаю данные с обруча и скажу что-то умное. Мы проверим, нет ли каких побочных эффектов, и тогда решим, что делать дальше. Возможно, тебе придётся лечь под наблюдение наших специалистов, и тогда...       – Ни за что!       – Ни за что.       Вот она, настоящая дружба. Тэён хочет сказать, что всё в порядке, что паникует больше не он, а Тэн, но Тэн начинает первым:       – Ваши многоуважаемые специалисты и чудо-изобретения уже загнали его в какое-то подобие летаргического сна, спасибо, больше не нужно. Он почти не дышал, он ни на что не реагировал, я еле отобрал у него коробку с чипами, потому что, стоило ему прийти в себя, как он метнулся к ней как припадочный наркоман. Это не нормально, Джонни, это безумие, и я больше не собираюсь молча наблюдать в сторонке.       Джонни вздыхает, поднимается на ноги и тычет пальцем Тэну в грудь, несмотря на то, что для этого ему приходится комично нагнуться.       – Тэён мне такой же друг, как и тебе, так что успокойся. Я не сделаю ничего, что навредит ему, и для начала мне нужно понять, что происходит у него в голове, иметь хотя бы общие представления. Раз уж за вопли в нашей компании отвечаешь ты, то я постараюсь сделать что-то действительно толковое. Не за этим ли ты сюда пришёл, коротышка-паникёр?       Два – ноль.       Джонни уходит к своему рабочему компьютеру, Тэн в качестве моральной компенсации бьёт закрывшуюся за ним дверь и дальше минут пять ноет, потирая ушибленное колено. Тэён еле находит в себе силы хмыкнуть:       – Он прав, признай. Ты всё-таки веришь в то, что он всё уладит в два щелчка пальцев.       Тэн подходит к кофеварке и огрызается через плечо:       – У тебя в сегодняшней пьесе роль полутрупа, а не Мистера Язвы.       Возится Джонни довольно долго, дважды забегает за водой из холодильника и просит прощения за то, что плохо разбирается в технике. Говорит, ему нужно ещё немного времени, но фатальных нарушений в работе головного мозга Тэёна он не видит, и это главное. Тэн спрашивает, откуда он знает слово «фатальный», ведь не в курсе даже, как выглядят книги, но колкость остаётся без ответа, повисает в воздухе, поскольку Джонни невозмутимо возвращается к работе. Только объясняет, что контрольное превью – это что-то вроде трейлера ко второй партии воспоминаний, если вдруг Тэён захочет ещё раз потратиться.       Ещё двадцать тысяч за забронированный до конца текущего года набор.       Тэён ничего не отвечает, однако ему становится донельзя мерзко от одной мысли, что воспоминания о Юно могли и могут достаться кому-то другому, кто не он сам. Парню или девушке, которые с радостью пекли бы щекастой мечте пироги. Уговаривали бы попробовать кусочек, кусая за мочку уха или нарочно пряча любимый пиджак за диваном. Юно находил бы его там перед самым выходом на учёбу, злился неимоверно и вместо прощального поцелуя щёлкал бы свою пассию по носу. Хлопал бы дверью и возвращался спустя секунду, чтобы чмокнуть в щёку и выхватить из рук контейнер с выпечкой, потому что точно знал: Тэён обидится, если его очередной кулинарный шедевр не попробуют.       Стоп.       – Это так странно, Тэн. – Тэён всё же решает поделиться ощущениями.       – Что именно?       – Даже сейчас, когда Джонни дал мне минутный телефонный разговор, я знал предысторию. Парень, с которым я говорил, не рассказывал, что он лежит в больнице, и у него в любой момент может отказать сердце, но я знал об этом. Я знал, что он врёт, что не выходит из палаты почти неделю, что плохо ест, что скучает по мне. Знаю, что он любит из еды. Он фанатеет от запаха лаванды, терпеть не может шоколад, особенно – шоколад с изюмом, и…       – Тэён, остановись. – Тэн выбрасывает в мусорное ведро пустой стаканчик из-под кофе и неловко чешет затылок. – Это воспоминания, окей? Чужие воспоминания, с которыми дали поиграться твоему сознанию, и ты для собственного удобства их дополнил. Это как с виртуалкой!       – Но это не виртуалка.       – Я знаю тебя больше трёх лет, ты мне даже про новые купленные трусы рассказываешь, так вот, Тэён: у тебя не было и нет парня по имени Юно.       – А что, если он был у меня в Сеуле? – Слабая попытка объясниться и объяснить.       – А потом тебя сбила машина, ты потерял память, а любовь нежданно-негаданно вас снова свела вместе. Так только в кино бывает, Тэёни. Не хочу тебя расстраивать, но прокрути сейчас в голове свою жизнь до переезда и пойми, что я прав. Как вы познакомились с ним?       Пустота.       – Может, учились в одной школе?       Ничего.       – Первый поцелуй?       Тэён закрывает глаза.       Вот он, совсем маленький, бегает по песочнице, угощая детвору пирожками из песка. Ему шесть, и в первый класс он идёт с обычным чёрным рюкзаком, а не в форме щита Капитана Америки, как он мечтал и хотел. Тринадцать – недоумок из параллельного класса разбивает ему нос за то, что необщительный, бьёт в живот, заставляя Тэёна глотнуть немного дорожной пыли, и плюёт на окровавленное лицо на прощание. В старшей школе у него нет друзей, и в конце марта он почти заваливает вступительные экзамены в юридический колледж. Мать просит не катиться с таким отчаянием в бездну, перестать общаться с «той дурной компанией», и он обещает ей это, но только тогда, когда оформляет искусственными лилиями ячейку в колумбарии.       Тэн прав: происходящее – игра, в которую решило сыграть сознание. Зря они беспокоят Джонни. Лучше он, Тэён, напишет отказ от продукта, попросит вернуть часть денег, и проблема решится. Тэён успокаивается и убеждает себя за считанные секунды, пока в комнатку не врывается донельзя бледный Джонни и не говорит:       – Я разобрался с кодом, визуализировал всё, и, чёрт побери, Тэён, твоя голова похожа на рождественскую ёлку.       Тэн готовится к очередному раунду и даже поправляет ворот водолазки, прокашливаясь:       – Что это значит, Джонни? Можно конкретнее выражаться, а не как писательница любовных рома…       – Это его воспоминания, Тэн. Я не знаю, как такое возможно, как так получилось, но это на самом деле его воспоминания. Он реагирует на них, как на свои, и это не просто реакция. Он вспоминает забытое. Ну, или то, что у него когда-то забрали.

***

      – Я работаю сегодня за Сычена, прости.       – А завтра?       – Поменялся с Йери.       Юно молчит, дышит, и в этой неловкой тишине Тэён не сдерживает очередного всхлипа. Понимает, что пытаться контролировать тело больше нет смысла, и сползает по стене на грязный пол, закрывая рот ладонью. Это не помогает – рыдания рвутся из него наружу, как будто от неосторожного заклятия поломанной палочкой, и, господи, он чувствует себя таким виноватым. Что не может нормально поддержать, что делает сейчас только хуже, делает Юно несчастнее вместо того, чтобы продолжать быть опорой.       – Тэён, ты не обязан, слышишь? – Юно тяжело сглатывает, потому что, судя по скачку голоса, тоже на грани. – Нет, не так. Ты не должен. Ты нужнее мне здесь. Я не хочу, чтобы ты загонялся, как лошадь в мыле, когда… Когда шансов почти нет. Мне не страшно. И ты не бойся. Просто приезжай, побудь со мной ещё немного.       – Я не могу, Юно, не могу.       Не могу смотреть, как с каждым днём твои скулы всё острее.       Как тяжело тебе даются простые движения.       Насколько слабыми и непослушными стали твои пальцы, руки, ноги.       Улыбаешься, превозмогая боль.       – Оу… Я понимаю. – Юно прокашливается, и дальше он звучит настолько бодро и жизнерадостно, как не звучал, наверное, никогда. – Тогда удачи тебе сегодня. Поменьше вредных клиентов и побольше щедрых, ах-хах-ха… Передавай привет Чонгуку, пусть придержит тот классный ирландский виски для меня, ладно? И как будешь дома – сразу ложись спать. Никто не убирает в три ночи, глупый. Спокойной ночи и… Нет. Просто спокойной ночи. Пока.       Спокойной ночи.       Если бы он только знал, что крепко уснёт той ночью не он, уставший после работы, а Юно.       Если бы он только знал.