Memolies

'Cause there's no end, the circle that we're in I guess I'm yours to guide

      – Ты другой.       Тэён не согласен. Он как раз и стал собой, наконец-то. Придавленным чувством собственного ничтожества, попытавшимся сгладить страшную вину и всё ещё не знающим, смог ли. Минхи сидит перед ним в шумном кафе аэропорта Инчона, и хорошо, что нет этой неловкой тишины. Её вдребезги разбивают крики избалованных детей, эмоциональные возгласы иностранцев и непрекращающееся жужжание кофемашины.       Сколько они не виделись с Минхи? Год? Два? Тэён уже и не помнит, когда в последний раз выходил на видео-связь с сестрой, её очаровательными девочками-близняшками и мужем, который всегда носит странной расцветки рубашки. Пара красивых кукол в рюкзаке, «Прости, что звонил редко» и понимающая улыбка в ответ – вот так возвращаются в родной город спустя долгое время.       Ситуация почти как в песне с глупыми словами про обернувшегося, только она знает, что знает он, и им почти не о чем разговаривать.       – Послушай, Минхи, я…       – Я поняла всё ещё позавчера, когда ты позвонил и сказал, что уволился и хочешь приехать. – Девушка (она маленькая, хрупкая и не выглядит на свои тридцать четыре) облокачивается на хлипкий металлический столик и обмякает в плечах. Она обнимает себя за предплечья, водит ладошками по цветной ткани блузки, отводит взгляд в надежде прогнать непрошеные слёзы и всё равно тихо плачет. – Ты вправе ненавидеть меня. Накричи, замахнись, только не молчи.       – Что? Я не… – Тэён теряется. Он думал о чём угодно, но только не о ненависти. Казалось бы, он мог сорваться на Донёне – не стал. У него есть веские причины злиться на молчавшую все эти годы сестру – не злится. Это было его решение, его способ расплатиться за все огрехи и ошибки, и всё, что он сейчас чувствует, – благодарность, что его хоть кто-то в своё время поддержал. Тэён берёт сестру за запястья и неловко целует поочерёдно руки, смотрит в глаза: – Я приехал не для того, чтобы разбрасываться обвинениями или что-то требовать. Я приехал попросить прощения. Я был недостаточно благодарен за то, что ты для меня сделала. Хочу увидеться с малышками, с Тэилем. Знаешь… Мне не хватало семьи, и я только сейчас это понял.       Проходит хороших полчаса, прежде чем Минхи окончательно успокаивается, и между ней и Тэёном завязывается полноценный разговор. Они не говорят о том дне, когда Тэён заявил родителям, что любит Джехёна, и ему плевать, что об этом думают не только соседи – все возможные вселенные, нет. Они не говорят о том вечере, когда Минхи звонила Тэёну поздравить с поступлением на бюджет и не могла объяснить, почему плачет; от радости, наверное, да. Вспоминают соседского пса – огромного шоколадного лабрадора, с которым играли, когда Минхи приходила в гости к двоюродному брату, вкус бабушкиных булочек с корицей, небольшую речку, в которой пытались ловить рыбу на желейных мишек.       Тэён боится задать самый главный вопрос, он запрещает себе, чтобы не испортить атмосферу, но в какой-то момент Минхи, отсмеявшись, поднимает на него глаза и всё понимает. Она меняется в лице, около десяти раз просит прощения, и каждое её следующее слово приходится глухим ударом по грудной клетке Тэёна:       – Господи, ты же не знаешь. – Хватает за руку и быстро-быстро тараторит: – Его ведь сразу перевезли в Пусан тогда, и спустя несколько месяцев он очнулся. Тогда я уже меньше общалась с его родителями, потому что Тэиль, семейная жизнь, моя первая неудачная беременность… Прости. Я не знаю, что с ним сейчас, но его родители живут в том же доме, и, если хочешь… Ну… Ты понимаешь… Господи, прости… – Имя не названо, но это и не нужно. Она снова плачет, и Тэён, механически поглаживая чужие плечи, слышит только писк в ушах, а не: – Я должна была тебе всё рассказать, но ты кричал, что хочешь начать новую жизнь, и я решила, что так действительно будет лучше.       Ещё вчера Тэён плохо понимал себя и своё твёрдое решение продать всё, что было связано с Джехёном. То есть, он мог выручить огромные деньги, но при этом – оставить тонну записок, фотографий, попросить сестру напомнить, и не сделал ничего. Фотографии выбросил, видео-архив удалил. Почему? Потому что сейчас, после разговора с сестрой, он вспоминает все скандалы дома, все слухи, всю ту ненависть, что выливали на него, как ведро помоев, даже малознакомые люди, шипя о противоестественности, содомии и испорченной жизни «бедного мальчика» и его не менее бедных родителей. Всё было странно, нелогично, поначалу хотелось перегрызать глотки и доказывать каждому встречному его неправоту, но в один день, в один не особо прекрасный день Тэён сломался и на последние деньги уехал в Америку.       Надеясь, что когда Джехён очнётся, то сможет тоже ступить на новую, полноценную жизненную дорожку. Такую, за которую его родители смогли бы им гордиться, а не только грустно улыбаться каждый раз, когда Тэён стучал в парадную дверь и желал доброго вечера.       Снова эта дверь ветхого домика на первом наземном уровне Сеула. За спиной, словно хищники, нависают кривые многоэтажные постройки, натянуты подвесные мосты из чёрт знает чего, по которым дети бегают безо всякого страха, словно резвые обезьянки. Тэён, пока Минхи не высадила его в нужной подворотне, не помнил, насколько Сеул отличается от Чикаго. В Корее давно нет типичной для Штатов строгости, системы безумных штрафов, а оттого и порядка. Здесь всегда в цене была и есть демократия и, как следствие, хаос, подземные посёлки и странная для восприятия роскошь, граничащая с жуткой антисанитарией в нескольких кварталах неподалёку.       И звонок не изменился.       Обычный звонок – чёрная таблетка посреди пожелтевшего квадрата пластика, и Тэён не доносит до него руки, как открывается дверь, и его сходу обнимает крошечная старушка, бормочущая хвалу богам и благодарности Тэёну лично вперемешку с жалобными всхлипами и тихими смешками. Уже второй человек за неполный день плачет в его руках, а Тэён не может выдавить из себя ни слезинки. У него в горле пересыхает, руки не слушаются, и парень чувствует себя шарнирной куклой, когда его приглашают выпить чая и даже усаживают за старый, но удивительно чистый стол и ставят у руки чашку с ароматным, горячим мятным.       Тэён не знает, что сказать.       Что спросить.       Как поздороваться.       Просто смотрит на огромный подоконник, заваленный комнатными цветами, и вспоминает, как они с Джехёном давали дурацкое имя каждому обитателю в горшке, конечно же, втайне от Джехёновой мамы. Она бы точно не обрадовалась, узнай, что огромную петунью зовут Вонючкой Кухонной, а любимый её фикус – Мистером Лопухом. Им было лет по восемь, господи, а такое ощущение, будто песочное печенье, смеясь, жевали на прошлой неделе.       Тэён врёт и говорит, что не пропал, а выиграл грант, уехал учиться и со временем получил хорошую работу. Собирается с силами и продолжает, что случайно потерял все контакты, и у него долго не накапливалось денег на билет домой. Что сестра рассказала о неизвестном благотворителе, который помог Джехёну, и… Понимает, что заврался. Судя по тому, как его встретила мама Джехёна, ей-то как раз и был известен тот самый «меценат». То ли материнское сердце подсказало, то ли Минхи не договорила пару мелочей. Допив чай, Тэён решается посмотреть на старушку, и сердце сжимается от того, насколько тепло она ему улыбается.       Он всегда был лучшим другом её сына, не более. Она никогда не верила кривым толкам и по-своему любила Тэёна, и не в этом ли сосредоточена настоящая боль? Потому что:       – Он давно не приезжал в гости, так и сидит безвылазно в своём Пусане. С тех самых пор, как познакомился с Чеён, ох, очаровательная же девочка! Надеюсь, при следующем телефонном разговоре он уже скажет, что сделал ей предложение, потому что как был дураком тормозящим, так и остался. Хотя я позвоню ему первая и скажу, что ты…       – Нет! – Тэён пугается собственного голоса, непривычно высокого. Он лихорадочно соображает, как оправдать свой резкий отказ, чтобы не выглядеть идиотом, чтобы не расстроить госпожу Ким.       – Ох… Вам действительно лучше поговорить вдвоём. Сейчас напишу тебе его номер, он его менял недавно.       Маленький листик с кривым рядом нацарапанных от руки цифр жжёт ладонь всё то время, что Тэён сидит в гостях из-за вежливости, справляясь о здоровье господина Чона, который продолжает работать водителем в метро. Время пролетает незаметно, звонит Минхи и говорит, что сможет подъехать к цветочному павильону к шести, как раз после того, как заберёт детей из детского сада, и Тэён начинает неловко прощаться с мамой Джехёна. Обещает приехать ещё раз, позвонить Джехёну и, возможно, даже встретиться с ним. Всё проходит удивительно легко, как в добром чёрно-белом фильме, разве что никто песен счастья не поёт, и это, на самом-то деле, страшно.       Страшно, что Тэён начинает задыхаться, не дойдя до нужного павильона пятидесяти метров. Он мог надеяться на то, что с Джехёном всё в порядке, но не имел никакого права ожидать его увидеть одиноким, по-прежнему ценящим чувства того, кто его предал. Бросил. Оставил. И пусть хороши оба, что не искали способа восстановить оборванные ниточки, Тэён всё равно винит только себя. Он сползает по грязной кирпичной кладке на асфальт и плевать хотел на сочувствующие взгляды прохожих.       Он не должен был приезжать.       Каждое своё решение нужно уважать.       Потому что оно правильное.       Жизнь не терпит корректировок.       Джехён, должно быть, счастлив в Пусане с той самой Чеён, и это всё, что имеет сейчас значение.

***

      – Пообещай, что не будешь бить меня следующие пять минут.       Тэён отошёл от парапета, бросая последний взгляд на разноцветные крыши с высоты шестнадцати этажей, и вопросительно посмотрел на Джехёна, который нервно обкусывал губы. Складывалось такое впечатление, будто Тэён тиран, господи, и на крышу торгового центра они на закате влезли для спарринга, а не чтобы полюбоваться видами и выпить несколько банок пива. Тихий смех и:       – Обещаю?       – Нет, лучше напиши на бумаге. – И Джехён правда сделал это – достал из нагрудного кармана потёртой джинсовки блокнот и огрызок карандаша, стал диктовать почти что по слогам: – Я, Ли Тэён, обещаю продолжать разговаривать с Чон Джехёном и не наносить ему никаких телесных повреждений в период с восемнадцати часов до двадцати одного по Сеулу. Сегодняшняя дата, подпись, кровавый отпечаток большого пальца правой руки. Нет, стой, это не всё! Напиши постскриптум, что будешь со мной разговаривать, несмотря ни на что.       – С шести до девяти – это не пять минут. – Тэён сидел на тёплом бетоне. Он поднял голову на Джехёна, который нарезал вокруг него круги с заведёнными за спину руками. – Что ты собираешься сделать, жулик?       Вместо ответа Джехён упал рядом и тихо спросил, вытирая взмокшие ладони о ткань штанов:       – Написал?       – Написал.       – Отлично, давай сюда.       Отобрав бумажку, он опрокинул Тэёна на спину, и тот понял это, когда больно приложился затылком. Он жмурился, пытался справиться с подступившей к горлу тошнотой и избавиться от мерзкого звона в ушах. Для этого Тэён стонал, вяло вёл головой по сторонам и готовился не совсем цензурно послать Джехёна или даже сбросить с крыши, однако не успел. Потому что свинья, стребовавшая с него глупую расписку, вдруг навалилась сверху, окончательно обездвиживая, и неловко поцеловала в губы. Это было неожиданно, но не сладко и не особо вкусно-то в целом – мокро и противно, как для человека, помешанного на чистоте, то есть для Тэёна. Не сказать, что он никогда не представлял, как целует своего лучшего друга, но, чёрт возьми, Джехёну только зимой стукнуло семнадцать, а что ему стукнуло в голову в тот день – загадка.       Тэён ударил его коленом в живот, Тэён, донельзя злой, в ответ на рёв раненого тюленя «Ты обещал!» скомкал лист со своими каракулями и выкинул за парапет. Он старательно выравнивал дыхание, когда Джехён перекатился на спину и прикрыл глаза ладонью, пробормотал:       – Так и знал, что всё испорчу. Извини. После такого сложно будет оставаться друзьями, да?       – Да.       – Извини. – Руки от глаз не отнимал, молчал.       Прошла минута, две, три. Солнце спряталось за крыши высоток, и Тэён съёжился от неожиданно холодного порыва летнего ветра. Он никогда не умел толково выражать свои чувства, в случае с Джехёном – не научится, наверное, никогда.       – Так и будешь там валяться или попробуешь поцеловать меня ещё раз?       – Ты же меня убьёшь.       – И ты так просто сдашься?

***

      – Мама, а дядя Тэён ещё плиедет?       – Приеду, принцесса. Приеду к обеим своим принцессам.       – Я не плинцесса! Я буду лыцарем, когда выласту!       Тэён смеётся, поочерёдно обнимая трёхлетних племянниц, своих Принцессу и Рыцаря, и радуется их разноцветным бантикам – единственному признаку, по которому можно отличить Сухён от Суён, спасибо их маме. Они хватают его за руки сразу же, как только Тэён закидывает на спину рюкзак, и говорит, что провёл бы с ними не два дня, а два года, но его ждут на работе. Снова врёт. Минхи улыбается немного грустно, но с радостью завершает процессию, идущую в сторону стоек регистрации. Если она и хотела сказать что-то на прощание, то молчит, видимо, боясь снова расплакаться, да ещё и при детях.       Они ещё долго прощаются, прежде чем Тэён проводит их взглядом до самого выхода из огромного зала и с облегчением вздыхает. Хотя бы по той простой причине, что больше не придётся позориться на забытом немного родном языке. Плюс, он дождаться не может, когда вернётся домой и позволит себе окончательно сломаться. Вчера вечером он долго говорил с Тэном по телефону, потому что знал – по приезде не сможет ничего ему рассказать, глядя в лицо, побоится. И Тэн, как самый настоящий друг, его понял и долго терпел всхлипы и сопения в динамике телефона, изредка сменяющиеся короткими рассказами. В конце концов, он пообещал встретить в Сеуле и споить в тот же день, а потом «Мы найдём тебе такую мерзкую работу, чтобы тебе некогда было думать о себе, окей?».       Мятый листочек бумаги с новым номером телефона Джехёна Тэён медленно мнёт, выбрасывает в ближайшую урну и долго думает над тем, чтобы её перевернуть и вернуть себе сокровище. Думает, что будет выглядеть очень глупо, поэтому качает головой и принимается выискивать вывеску своей авиакомпании.       День начинается с поцелуев принцесс, места у окна, спокойного взлёта, и жизнь почти прекрасна.       Почти.       – Я прошу прощения, но вы не могли бы поменяться со мной местами? Буду очень благодарен. Моё двадцать седьмое у окна, и я думаю, оно вам намного больше подойдёт. Там рядом сидит симпатичная девушка, к слову. О, как здорово, что не пришлось вас долго уговаривать, спасибо!       Кто-то садится рядом, случайно цепляет локтем провод наушника Тэёна, и тот остаётся без музыки в ушах, не только грустным, но ещё и раздражённым. На секунду прикрыв глаза и приготовив самую язвительную речь в своей жизни, Тэён поворачивается с явным намерением возмутиться и заявить, что не любит, когда…       Джехён улыбается.       В смысле, ему всегда нравилось то, как Джехён улыбается и эти его забавные полоски вокруг носа, когда во всю глотку хохочет. И то, как выпячивает губы, если хочет что-то сказать, но не уверен, будет ли это уместно. Он точно так же краснел ушами и жевал изнутри щёки, прежде чем во время просмотра какого-то кулинарного шоу вечером вдруг ляпнуть, что любит, и позорно сбежать на кухню под предлогом «Что-то вдруг водички захотелось». И в то, что он прямо сейчас так же смущается, как тогда, пять лет назад, верится с трудом; Тэён готов заорать и сбежать в кабину пилотов, лишь бы прогнать галлюцинацию.       Галлюцинация уверенно хватает его левой рукой за острую коленку в прорези джинс и чуть дёргающимся голосом тихо проговаривает:       – Я понятия не имею, что мама тебе наплела и почему не попросила твой номер телефона вместо того, чтобы раздавать направо и налево мой, хотя я их очень часто меняю из-за работы. Ещё бы мне через год позвонила, честное слово... Она наверняка болтала о Чеён, хотя Чеён встречается с Дженни десятый месяц, и я просто изображаю её парня, чтобы их обеих не уволили. – Переводит дыхание. – В общем, нам о многом надо поговорить, поэтому я еду с тобой. К тебе.       – А… га. – Тэён только выкатывает глаза и шумно сглатывает, еле выдавив из себя подобие слова.       – Ты сейчас с кем-то живёшь?       – Да. То есть, нет. То есть, с другом. То есть, мы не…       – Вот и замечательно. – Джехён как ни в чём не бывало откидывается на спинку не особо удобного сидения эконом-класса и прикрывает глаза, не отнимая руки от чужой ноги. Тэён замечает, что его правая, какая-то бледная и явно тоньше левой, прижата к груди наплечной повязкой, и внутренности скручиваются в узел. Он не понимает, почему именно сейчас начинает молча плакать, почему не может ничего умного сказать, спросить. Джехён припечатывает, не глядя: – Плакса. Я всё вижу.       Тэён, закусив до крови нижнюю губу, отворачивается к окну.       Иногда, чтобы объяснить себя, слов недостаточно. Они, сухие, миллион раз использованные миллионом разных людей, добрых и злых, слабых и корыстных, не выразят ничего. Зато, если протянуть вслепую руку, если переплести слабые пальцы с такими же дрожащими, но в уверенную хватку – это будет значить многое. И Тэён, точно как и Джехён, закрывает глаза, полностью растворяясь в прикосновении. Это не проекция с пластинки – хочется молчать до конца полёта и недели после, восстанавливая воспоминания и создавая новые.       – Пообещай, что не будешь бить меня следующие пять минут.       Тэён резко оборачивается и, не контролируя себя, зло шипит:       – С ума сошёл? Здесь куча людей!       Джехён смеётся.       Джехён.       Смеётся.

***

      Юта, открывает банку с энергетиком и подаёт её Донёну, обессилено развалившемуся после ночной смены на диване. Банка принимается с благодарностью, парень тут же присасывается к спасительной шипучке и кривится, как обычно проклиная отвратительно сладкий вкус. Юта закатывает глаза:       – Каждый раз ты просишь меня покупать одну и ту же марку и каждый раз ругаешь. По что мне всё это?       – По большой любви. – Донён забавно шевелит пальцами ног, намекая, что трёх минут для полноценного массажа ступней ему несправедливо мало, поэтому пора продолжать, и Юта в очередной раз вздыхает, но безропотно подчиняется, потому что знает: начнёт огрызаться – останется голодным.       – Знаешь, о чём я сегодня думал. О том парне, Тэёне. Как так вышло, что за три года его воспоминания ни к кому не попали? Что за нелепая случайность? Шанс, что они вернулись бы к нему самому, были настолько мизерными, что я не поленился влезть в код его корневой папки. И, знаешь, что я увидел?       Донён пялится в телевизор с самым безразличным видом:       – Что же?       – Что какая-то задница вшила в код крошечный вирус, который скрывал от поисковой системы несколько терабайт данных. Если только в фильтрах запроса не было имени «Ли Тэён», точной даты рождения, группы крови и ещё миллион условий, которые подошли бы одному-единственному человеку. Представляешь?       – М-м-м, вау.       – Тебе, конечно, не интересно ни разу, но я эти терабайты случайно удалил.       – Ничуть не интересно.       – Тогда включаем сериал?       – Включаем.