Я в порядке

      В аэропорту Москвы. Шереметьево. Заканчивается регистрация и оформление багажа. У выхода на предполетный досмотр. - Ну вот и все. Спасибо. - Тебе спасибо. - В общем, мы хорошо постарались и потрудились. - Да. Пауза. Найти силы говорить. - Какой бред! Все, что сейчас ни скажешь - будет глупым. И ненастоящим. - Да, ты права. Пауза. Не хватает воздуха. - Я могу попросить? - Да, конечно. - Будь счастлив. Пожалуйста. Если ты будешь счастлив, и я буду видеть это через экраны, мне будет спокойно. Можешь пообещать? - Да. А ты? - Я? - Как я узнаю, что ты счастлива? - Никак. Просто верь. Кстати, увидишь падающий снег - это я посылаю тебе весточку. У нас снега много - мне не жалко. Не беспокойся за меня. Я нуна. Что со мной будет? Резкий шаг на встречу. Взгляд глаза в глаза. Очень близко. Так близко, что хочется обнять и раствориться в другом. - Ты не нуна! Запомни! Для меня - ты не нуна! Никогда. Еще секунда и расставание будет невозможным. - Прости. Мне кажется, тебе пора. Просто будь добр к нам обоим. Это очень тяжело - расставаться. - Да. - Прощай.       Самое тяжелое - развернуться друг к другу спиной. Еще движение - и смерть. Алина вцепилась в ручку своего чемодана, как в спасательный круг, и с трудом сделала несколько шагов. Каждый шаг должен быть легче. Но почему в глазах темно? Почему дышать невозможно? Почему она чувствует, что сколько бы шагов она не сделала - она все также стоит на месте и смотрит вслед уходящему Джею? Она видит каждый его шаг. Вот он подал документы, ему ставят штамп на посадочном талоне, вот он заходит в накопитель и снимает обувь для досмотра. Она видит каждое движение, но все равно идет, идет прочь от него.       Джей обернулся. Ему казалось, что кто-то смотрит на него. Он чувствует этот взгляд и боль. Он отчаянно ищет среди силуэтов. Почему у него такое ощущение, что он сейчас, прямо сейчас стоит в центре зала и обнимает Алину? Каждый метр уводит вдаль от нее, каждая перегородка создает непроходимое расстояние. Но он все также чувствует ее тепло и дыхание. Он все еще стоит посередине зала и крепко держит ее в своих руках.       Алина дошла до ближайшей стены, завернула за угол, и тело отказалось повиноваться. Боль, сильнейшая боль сложила ее пополам и разорвала сердце на части. Плакать не было сил, она беспомощно оседала на пол и царапала гладкую мраморную стену. Одинокая, она судорожно вдыхала воздух, но слезы никак не приходили, чтобы подарить такое необходимое облегчение. Люди проплывали мимо в суете и спешке, мимо проезжали мойщики, чемоданы, тележки. Мир жил сам по себе - за стеклом, и только боль была настоящей, реальной, живой.       К Алине подошли два врача скорой помощи. Она никого не видела и только резкий запах нашатыря заставил ее посмотреть на людей. Ей задавали вопросы, но они проваливались в пустоту ее тоски. Удар по щеке. Боль. Еще удар. Другая боль. И слезы хлынули из глаз. Уткнувшись в плечо врача, она наконец-то заплакала.       Врач в медпункте нежно поглаживала ее по спине, и манерно поправляя очки на носу, приговаривала: “Плачь, деточка, плачь. Ты только плачь, и будет легче.”       Через несколько часов, Алина проснулась в медпункте с тяжелой головой от вколотых и проглоченных успокоительных. Было стыдно перед врачами, что она не смогла справится сама и создала им трудности. Заполнив документы, она собралась было уходить, но ее остановила та же женщина:       - Милочка, Вам тут просили передать.       - Что? Кому? Мне?       Врач спустила двумя пальцами очки на кончик носа и пристально посмотрела на Алину.       - Тебе, конечно. Ты у нас тут одна с такой истерикой была. Так, где же у меня бумажка с этими странными словом? - Она перебирала журналы и бланки. - Ага. Вот она! Тот, кто вызвал нас, попросил записать для тебя эти слова. Сказал, что ты поймешь. Бьянка и саранча*.       Алина взяла дрожащими руками розовый квадратик, на котором по-русски были написаны эти дорогие и нужные слова. Улыбнулась. Скомкала и выбросила в урну. Теперь остается просто как-нибудь жить...