north prince

NF - Oh Lord [рекомендую к прослушиванию в процессе прочтения:>] Бэкхен лежит в собственной тёплой кровати, вот уже как несколько часов не может уснуть, смотрит в приоткрытое большое окно, наблюдая за чистым небом и яркими звёздами. За окном слышится «пение» кузнечика в невысокой траве, редкие переговоры дежурящей стражи, что шумят своим обмундированием и проходят мимо окна омеги. Принц прижимает тёплое одеяло ближе к себе, хоть в комнате совсем и не холодно, а под одеялом наоборот слишком жарко до того, что кожа покрывается испариной, но вылезать не хочется. Он тяжело дышит, накрывая тёплой ладонью горящую на шее метку. Та от близости с альфой, кажется, совсем разошлась, не давая уснуть, а жилка под розовым пятнышком ритмично отбивает ритм сердца. Омега даже не совсем помнит, как сбежал от Чанеля, отделавшись от стальной хватки, но, смотря на то, как горит правая ладонь принца, щека Чанеля точно не осталась без внимания. Контрастно холодные пальцы мальчишки водят совсем невесомо по метке, что ещё помнит тёплые губы альфы на себе, лёгкие покусывания до дрожи в коленях. Бэкхен ненавидел своё тело за то, что оно реагировало на все касания Чанеля. Принц прикусывает нижнюю губу, думая о том, как бы на месте розового пятнышка, по которому сейчас легко ведут холодные подушечки хрупких пальчиков, смотрелся большой бутон Восточной розы, как бы Чанель отреагировал на это? Взбесился или ему было бы все равно? Но ведь… сегодня он говорил о том, что хотел бы все исправить. Омега с силой мотает головой, пытаясь прогнать непрошенные мысли об альфе. «Он испортил мне жизнь! К чему слушать его лепет?!» — рычит про себя Бэк, невольно сжимая одну руку на одеяле сильней, а второй сильней надавливая на метку, отчего приятные тёплые волны пробежали по всему телу мальчишки, особенно ощутимо отдаваясь внизу живота, отчего омега еле заметно выгибается, чувствуя, как мышцы под кожей напрягаются. Во дворце давно уже все спят, но Бэкхен, кажется, даже не думает об этом, сползает с кровати, опуская нагие ступни на холодный скрипучий пол, ступает по нему, поправляя ночную сорочку, что скатилась с худого плеча, и выходит за дверь, позже прикрывая ту за собой. Все это что-то напоминает омеге, веет дежавю, когда взгляд очерчивает пустой коридор, а ноги сами собой идут вглубь его, поворачивая к комнате в самом конце, совсем неприметной двери, отдаленной от всех остальных. Бэкхен знает наверняка, что лекарь сейчас не спит, он никогда не заставал спящего Чимина, словно тот вовсе не человек и не нуждается в сне, но все это только догадки. Принц мнется на одном месте перед деревянной дверью, не решается даже постучаться, не то, что войти. То, что может произойти в этой комнате в эту ночь пугает до дрожи в коленках, но с тем и сильнее подстегивает двигаться вперёд и не отступать. Мальчишка стучит в дверь костяшками пальцев, а после открывает дверь, схватившись за деревянную ручку. Чимин, как и предполагалось, не спал, сидел за большим столом в тёмной комнатушке, освещённой только огоньком одинокой свечи на все том же дубовом столе, заставленном скляночками и баночками с неким содержимым очень странным на вид. Но это не пугало только потому, что старший омега был эскулапом. Лекарь дёрнул бровями вверх, кажется, удивляясь столь позднему визиту своего хозяина, даже оторвался от написания чего-то, и сейчас капля чернил упала с острия пера на белоснежный лист, окрашивая небольшой тёмной, аляповатой кляксой. — Что-то случилось? Почему ты ещё не спишь? Бэкхён вновь потоптался на одном месте, чувствуя пятками сквозняк, что шёл по полу, мальчишка даже поежился от него, продолжая молчать, будто обдумывал то, что собирается сказать. Мысли бились в голове подобно птицам в клетках. Бэкхен устал от этого. — Чимин, я хочу избавиться от неё, — проговорил принц, сжимая тонкими пальцами полы молочного цвета сорочки, сдавливая до тягучей боли челюсти и безотрывно смотря на застывшего лекаря. Тут и к гадалке не ходи: понятно, о чем говорил младший, даже без объяснений. – Я устал от неё, я устал… от того, что он держит с помощью неё надо мной контроль… Как бы часто Чимин не расспрашивал Бэкхена о «нем», кем он был, как это вообще произошло и почему принц сбежал — мальчишка молчал, переводил тему разговора, более не возвращаясь к той, с которой начали. Только продолжал поджимать полные губы в тонкую полоску, отводя взгляд. Также не говорил откуда на его теле столько шрамов, а особенно тот большой на плоском животе. Он почти затянулся, став практически невидным - не без помощи Чимина и его золотых рук - но все-таки продолжает врезаться первым же во взгляд, как только принц предстаёт перед лекарем обнаженным для очередного осмотра. Все это очень странно, но омега пытается не думать об этом, если надо будет, Бэкхен же сам все расскажет, не так ли? — Но ты же… может не надо? — Чимин все же надеется на благоразумие мальчонки. Если бы метка находилась не на шее, если бы в более неопасном месте, было бы куда легче. В этот раз надо будет быть в сто раз аккуратнее.– Это опасно и очень больно, я же говорил тебе уже, Бэк. — Чимин, — в голосе принца чувствуется незавуалированная сталь, она будто заставляет лекаря подчиниться, — просто сделай это, я стерплю. «… и не такое терпел…» Лекарь сглатывает тугой комок, вставший в горле, и собирает себя со стула, проходя до стеллажа с баночками и сушеными травами. Бэкхен же садится на второй стул в комнате, последний раз проводя холодными пальцами по метке, чувствуя контрастный с холодом жар и пульсацию под кожей, в нетерпении проводя языком по иссохшей корочке на губах. Он решился и теперь не остановится. Ничто его не остановит.

***

Чанеля вырывает из недолгого сна неожиданный крик, надрывный и молящий. Альфа даже не уверен, был ли он на самом деле или же это глупые игры его сонного разума. Но, как следствие, подрывается с кровати, садясь на мягкой перине. Его взъерошенные волосы, что ещё минуту назад были раскиданы по подушке, торчат в разные стороны, а мышцы в всем теле приятно тянет. За окном темно, но в комнате, что выделили ему и Чонину, горит огонёк свечи, а шуршания на соседней кровати говорят о том, что младший ещё не уснул. Чанель проводит по лицу тёплой ладонью, чувствуя иголочки боли, вонзающиеся в ещё розовую после удара Бэкхёна щеку. Альфа даже опешил тогда, что и дало мальчишке сбежать. Омега кинул что-то на подобие фразы «Приблизишься ко мне ближе, чем на вытянутую руку, ей богу, твоя грудная клетка поздоровается с моим клинком». Это даже забавно и подогревает интерес альфы только больше. Чанель даже задумывался о том, что «А может это второй шанс, и нам было предназначено встретиться?» Невольно в Чанеле вновь проскальзывают те чувства к омеге, что были три года назад. Такие тёплые и тягучие, как карамель, несмотря на то, что сам омега покрылся шипами, похожий на розу. На розу, что стала только краше с годами. Его запах слаще, с горчинкой цитруса на языке, что щекотал нежное нёбо и врезался во все рецепторы, не давая забыть о себе ни на секунду. Чанель хотел бы вдохнуть его там, где он ещё слаще, провести руками так, что омегу заставит задрожать под собой. Альфа морщится, вновь ныряя в реальность, и поворачивает голову в сторону. Чонин лежит на спине, смотря в потолок. Его глаза сверкают от косых лучей лунного света. Младший чувствует на себе взгляд брата, но не спешит как-то отвечать на него. Чанель же садится обратно на множество подушек под собой, прикрывая глаза. — Ты слышал это? — неожиданно задаёт вопрос старший альфа, понимая, что сна нет совсем. — Что? Твое слишком громкое дыхание или чей-то крик? — фыркает Чонин, поворачивая наконец-то голову к Чанелю. — Крик. — Нет, не слышал. — Идиот,– рычит Чанель с толикой злости где-то на поверхности, но на самом деле по-доброму. Даже как-то по-братски, хоть это бывает очень редко. Они опять молчат, думая о том, что один из них уже уснул, но на самом деле, оба тупо смотрят в тёмный потолок, думая о своём. — Как дела с поиском матери? — тишину комнаты вновь рушит бас Чанёля, немного хрипловатый от недавнего сна. Альфа поворачивает голову на бок, дабы увидеть брата, но тот довольно долго не отвечает, и Чанёль уже не надеется на ответ, громко выдыхая, даже прикрывая глаза на секунду, кажется, засыпая, но Чонин вытаскивает его из сетей Морфея, отвечая: — Знаешь ли, это не так просто…– на выдохе шепчет младший, а кровать под ним скрипит, будто парень решил повернуться на бок. — Я ведь даже не знаю, как она выглядит, только имя, а этого недостаточно, чтобы найти человека. По крайней мере, не в наше время, — и вновь замолкает на несколько долгих минут, тишину которых Чанёль не решается нарушить, продолжая молчать. — Может, она вообще уже мертва хуеву тучу лет, а я даже не знаю об этом. Чанёль понимающе кивнул, зная, что Чонин все равно этого не увидит в темноте комнаты. Ему никогда не доводилось думать о своей матери. Он-то и не помнил ее лица даже. Она умерла слишком неожиданно, просто в одно утро он проснулся рядом с уже охладевшим телом, что будто по привычке продолжало прижимать к себе, совсем уж больше не грея сына. Тело омеги сожгли на огромнейшем костре в тот же день, кое-как оторвав от трупа мальчишку-альфу, что продолжал прижимать ледяную ладошку мамы к своей груди и смотреть на нее большими от страха глазами. «Почему она не просыпается?» «Почему не смеется, как раньше, крепко прижимая к своей теплой груди?» «Почему она продолжает спать, когда солнце взошло так высоко над столицей Юга?!» Отец, кажется, даже не скорбил, был увлечен своей «новой игрушкой». Молодая омега — мать Чонина - тогда уже носила под сердцем своего первенца, постоянно пыталась убить себя, ревела так, что эти звуки всхлипов и надломленного плача были слышны даже в самых отдаленных уголках Южного замка, поэтому за новой, третьей женой нужен был контроль. Королю было не до смерти второй жены. После случившегося все поменялось. Чанёля перестали считать за ребенка, отец занялся его физической подготовкой, поручив немолодому бете-учителю, что также преподавал стрельбу Сехуну, еще тогда не умеющему крепко держать в руке даже деревянный меч, не то, что настоящий, который, кажется, перевешивал самого мальчишку, тянул вниз, к холодной земле. Но уже по прошествии нескольких долгих лет, когда былой озорной Чан, прячущийся от старого учителя-беты в собственном шкафу за длинными кафтанами, расшитыми золотыми нитками и тогда бывшими не по размеру ребёнку, уже довольно взрослый, серьёзный и хладнокровный, набравший немало в мышцах и росте, что теперь не учитель смотрел на него свысока, а сам Чанёль. Альфа каждую тренировку выигрывал у учителя-беты в «сражениях», валя того на лопатки, заставляя закашляться от поднявшейся с земли пыли. Как говорится, ученик превзошел своего учителя, и уже Чанёль в будущем учил младшего, вредного брата, тыкая в Чонина заостренной палкой, каждый раз, когда удавалось. И это приевшееся «Мертв», «Убит», «Ты опять сдох», «Следи за своими движениями и не поддавался эмоциям: эмоции убивают». Погрузившись в воспоминания, альфа и не заметил, как вновь уснул, на этот раз не просыпаясь до самого утра, пока через приоткрытое окно в комнату не заползли первые лучи Восточного солнца.

***

Чанёль спешит вверх по длинным коридорам дворца. Уже полдень, а на глаза за все утро так и не попался Бэкхен. Это было очень странно, и то ли любопытство подталкивало альфу найти мальчишку, то ли то странное чувство беспокойства в груди, когда сердце не может усидеть на месте, устраивая скачки, а мысли, как ни крути, все равно возвращаются к принцу. Но Чанёль, конечно же, списывал это все на любопытство и возможность при встрече вновь как-нибудь подстегнуть раздражительного мальчишку, видя на привлекательном личике сразу несколько эмоций, и все были направлены именно Чанёлю. Это как подзаряд для альфы. Или же просто возможность обратить на себя внимание омеги, приковать все его мысли к себе. Странное чувство преследует все утро альфу. Опустошенность. Будто чего-то перестало хватать в его жизни. Отпала деталька. Очень важная деталька, но Чанёль пока не может понять, какая именно. Альфа следует тонкому запаху, огоняя очередной поворот. Сладкий цитрус очень легко найти в феерии ароматов, Чанелю легко. Запах спокойный и умиротворенный, будто мальчишка до сих пор спит в своей кровати, что было бы очень странно. Альфа вдыхает глубже, задерживая цитрус в лёгких на несколько долгих секунд, чувствуя, как альвеолы сжимаются от натиска, как горчинка мандарина щекочет нежные стенки носоглодки, и это странное чувство приятно Чанелю, этот запах приятен альфе. Он доходит до нужной двери, запах идёт именно оттуда, альфу не может подводить собственное обоняние, и даже секунды не медля, Чанель открывает легко поддавшуюся ему дверь, не удосужившись и постучаться. Сердце под ребрами пропускает несколько мощных и быстрых ударов, что никогда не происходило ранее. Бэкхена он находит на кровати, на первый взгляд спящего, но одеяла на нем совсем не поднимаются от мирных вдохов. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Также в комнате находится ещё один омега. Лекарь вроде бы. Его Чанель видел один раз в коридорах дворца. Омега так же, как и Чанель застыл на месте, ожидая дальнейших действий неизвестного. Альфа прошёл в комнату прямо до кровати принца, игнорируя на себе удивленный взгляд и ворох вопросов о том, что он тут делает. Кожа Бэкхёна выглядела бледнее, чем обычно, отливая трупным синеватым, или же так казалось только Чанелю? Омега был укрыт кипой одеял, и казалось, будто если альфа дотронется до тонких, расслабленных пальцев на бордовом покрывале, то почувствует холод, вместо обычного тепла маленького, поджатого тела. Рядом с ним стоит железный таз с мутной водой внутри, с лоскутами ткани, торчащими по невысоким бортикам. — Что с ним? — скрипит Чанёль, даже не поворачиваюсь к омеге за собой. Лекарь прищуривается недоверительно, кажется, будто что-то подозревая, в его узкой ладошке лежит влажный лоскут марли, а вода с него сочится вниз по руке омеги к локтю и падает на деревянный пол. Чанёль не дожидается, пока лекарь хоть что-то скажет, подходит к кровати Бэка ближе, наклоняясь к бледному лицу, замечая, как дрожат пушистые ресницы мальчишки, а слабый запах впитывается под загорелую кожу альфы. Взгляд идет ниже по неестественно-белому лицу до тонкой шеи, натыкаясь не на розовое пятнышко, что уже привычно должно было пригревать шею принца, а на пропитанную каким-то резко-пахнущим отваром тонкую марлю. Ткань прилипает к влажной коже, а сам альфа чувствует какую-то толику паники. Что это? Чанёль, недолго думая, цепляет длинными, горячими пальцами лоскут, тянет его вверх, слыша, как лекарь за спиной наконец-то оживился, пытаясь противостоять такому порыву альфы. Омега хватается за руки парня, но Чанёль, что сильнее в десятки раз, только шипит на попытки лекаря. Ткань поддается пальцам довольно легко, скользит по раздраженной коже. Ожог. Вместо розоватой метки, что грела кожу мальчишки, теперь на ее месте узорная роза с облупившейся по контуру кожей. На длинных линиях, где прижигали, рана покрылась заметной корочкой. Да, именно рана. Ожог, покрывающийся маленькими пузырьками, которые лекарь наверняка бережливо сдувал, протыкая иголкой, выпуская лимфу. Кожа раздражена, альфа чувствует ее жар, даже не притрагиваясь. Лекарь за спиной притихает, также сканируя поврежденную шею Бэкхена. Чанель не понимает, почему его собственное сердце сквозит болью в груди. Возможно, из-за обиды? Омега пережег его метку. А может не из-за этого? Видеть такого Бэкхена настолько больно альфе? Почему омега спит, и спит ли вообще? Слишком много вопросов одним разом вспарывают воспаленный мозг Чанёля, а тот совсем отказывается мыслить нормально, но пробует держать себя в руках, сжимая до тягучей боли челюсть так, что желваки выступают на щеках. Чимин же, что все это время стоял за широкой спиной альфы, молчит. Тут и говорить не надо, он уже догадался сам, почему Бэкхен так резко захотел избавиться от метки. «Его» альфа слишком близко, и тело контролировать от этого только сложней. Омега и сам понимает, что принц не хочет против воли, только из-за пресловутых инстинктов ложиться под альфу, который, возможно, ему противен. Бэкхен сам сказал, что он устал, а после со слезами терпел раскаленный метал на своей шее, теряя сознание от невыносимой боли. Чанёль с закушенной губой протягивает руку к шее мальчишки, подушечками пальцев невесомо проводя по коже, заставляя принца кривиться через темноту в сознании, рефлекторно сжимать тонкие пальцы на мягком одеяле, дергаться всем телом от неприятных горячих игл, прошибающих тело. Метки уже нет, вместо нее изящная, пока что не похожая на себя, но Восточная роза. — Когда он сможет прийти в себя? — на первый взгляд кажется, будто голос альфы довольно спокоен, но толика стали с нажимом сквозит. Чимин дергается от хриплого баса, прорезавшего затянувшуюся тишину, а после так же хрипло отвечает, поводя плечами, будто скидывая с себя вопросительный взгляд альфы: — Если справится с температурой, то день-два, если не справится, то…– договаривать не требуется, Чанёль может понять и без этого, поэтому хмурится сильней, поджимая губы в тонкую полоску. Роза на шее слишком контрастна со всем телом омеги. Принца морозит, смотря на то, как он трясется даже под такой горой мягких одеял, уже повлажневших от пота мальчишки. — Ты…– Чанёль запинается, чувствуя, как сел собственный голос, а после прокашливается. Чтобы избавиться от хрипоты, — ты можешь оставить нас наедине? Чимин фыркает, кажется, отказываясь. Лекарь вообще в голове не может предположить, как между Бэкхеном и этим альфой когда-то в прошлом что-то было. Нет, он просто не может ошибаться в том, что это тот самый альфа, из-за которого принц не мог спокойно спать ночами, как только прибыл в Красный замок! — Но… — Просто оставь нас. С ним ничего не случится, — уже дергано добавляет альфа, заставляя лекаря покрыться гусиной кожицей от приказного тона, но все-таки выйти за дверь, на последок кинув на Чанёля подозрительный прищур темных глаз, так и кричащих о том, что он будет следить за всем, что делает альфа. Омега выходит за дверь, предварительно захватив с собой таз с жижей и кинув глухое «Не думай, что все так просто, я зайду позже, обработать». А Чанель и не думал. Он и раньше видел, как омеги прижигали метки, но только те, что были не на шее. Опасно. Кожа тонкая и нежная, множество артерий и другой лабуды, которую лучше не повреждать, но, похоже, Бэкхен не из трусливых, раз согласился. Казалось бы, на вид милые и тихие, маленькие и нежные, боящиеся (по идеи) любого шороха за кустами, а вытворяют на деле такое, отчего даже у альф дыхание замирает. Не боятся прижигаться, чтобы остаться «свободными». Альфа вновь наклоняется над омегой, дышит в приоткрытые иссохшие губы, замечая, как на высоком лбу принца сверкают маленькие капельки пота. Организм борется. — Идиот,– выдыхает Чанель беззлобно, скидывая с плеч кожаную желетку с золотыми клепками, и остаётся в рубашке, залезая в широкую кровать к Бэкхену под три одеяла, пододвигаясь ближе к горячему под тканями телу, к которому прилипла влажная, тонкая ткань ночной сорочки. Бэкхену нужно справиться, и Чанель поможет в этом. Альфа пытается не думать о том, что им движет. Не слушает стук собственного сердца где-то под глоткой. Пододвигается к горячему телу принца ближе, перекидывая собственную руку через поджатый живот и укладывая ладонь на худосочном боку, сжимая совсем уж несильно, на автомате. Бэкхен еле заметно дёргает приоткрытыми губами, кажется, что вот-вот проснется, но этого не происходит. Ранее сбитое дыхание выравнивается, становясь более размеренным, а в объятьях альфы становится только жарче. Чанель дышит на ухо принцу, смотря на спокойное лицо, совсем не выражающее эмоции. Даже такой Бэкхен прекрасен. Сморенный болью и собственными мыслями, что без конца выедают омегу изнутри. Чанель нащупывает под одеялом левую руку Бэкхена, проводит горячими пальцами по влажной ладошке, а после переплетает чужие, расслабленные пальцы со своими, сжимая. Омега не отвечает, только уж слишком громко и судорожно выдыхает горячий воздух, скопившийся в легких. Альфа продвигается ближе, утыкаясь кончиком носа в висок мальчонки, вдыхая мандариновый запах омеги там, где он лучше всего раскрывается, так, что впитывается в Чанеля, оседая грузно в альвеолах, невольно успокаивает, заставляя закрыть глаза.