north prince

Бэкхена трясёт, в темноте разума омега бредит, кричит, бывает, слишком громко, тревожа стражу, зовет мать, шепчет что-то непонятное, кажется, даже не на человеческом языке, сжимая пальцами пуховые одеяла и иногда руку Чанеля, когда альфа остаётся с ним. Уже второй день принц не может прийти в себя, а Чимин только качает головой. Ожог покрывается уродливой коркой, а тонкая кожа не теряет розового оттенка, оставаясь воспаленной. Даже когда омега вновь начинает крутиться юлой на кровати, путаясь во влажных от пота одеялах, шипит из-за резкой боли в шее, что разносится по всему телу, отдаётся в кончиках пальцев. Чанель выходит из комнаты Бэкхена только чтобы освежиться, пропадаёт по паре часов в ванной комнате, сидя в мраморном углублении, чувствуя голой кожей обжигаюшую воду, смотря в одну точку перед собой. Альфа много думает, иногда просто пропадая в собственных мыслях. Думает о Бэкхене, не может не думать об омеге. Тёмными ночами, когда свет в комнату попадает только лунный и освещает профиль принца, засматривается, тянется длинными пальцами, проводит по ровному носу до кончика, по сухой кожице губ и подбородку к шее, а дальше останавливаясь, боясь причинить боль одним касанием пальцев. Бэкхен начнёт мычать, вновь что-то сбивчиво говорить, даже возможно плакать и бить сжатыми до побеления костяшек кулаками тёмные простыни, обязательно ударив при этом самого Чанеля. Температура у Бэкхена спадает незначительно благодаря отварам и мазям, от которых омега дергается словно от удара, как только подушечки пальцев — холодные от склизкой субстанции — мажут по раздраженной коже круговыми движениями, растирая. Чимин приходит три раза в день. Обрабатывает ожог, протирает бледную кожу, смывая капли пота. В последствии ему помогает Чанель, не желая сидеть рядом без дела. Завязывается разговор. Альфа тоже не очень разговорчив насчёт отношений с Бэкхеном, но Чимин не настаивает, ему и так достаточно того, что завязалось все ещё три года назад и того, что Чанель истинный. Лекарь даже на секунду замирает от сказанного, думая над тем, что Бэкхену даже выжигание метки тут не поможет, все равно продолжает тянуться к Чанелю. Если честно, то и сам альфа долго не мог поверить в сей факт, но чувствовать рядом с собой Бэкхена стало чем-то необходимым, словно воздух или спасательная для организма вода. Чувствовал ли то же Бэкхен? Король Востока взволнованный новостью одного из своих советников о том, что его сын не может прийти в себя после довольно болезненной «процедуры», срывается к Бэкхену. Чанель не имеет права мешать, удивляясь тому, сколько любви и волнения за омегу плещется на глубине тёмных глаз, до сих пор не потерявших со старостью своих юношеских искорок, несмотря на то, что тело давно уже не молодо. Альфа наблюдает со стороны, следит за тем, как старец садится у края большой кровати, дабы не заставить Бэкхёна взволноваться, повернуться слишком резко, самому себе нечаянно навредив. Морщинистая ладонь, наверняка до сих пор не потерявшая своей тяжести, поглаживает совсем невесомо Бэка через ткань одеяла по животу, кончиками пальцев поправляя светлые прядки, что спадают на высокий лоб. Никто не знает, когда принц сможет прийти в себя. Но надежда ещё не потеряна. Бэкхен жив, только продолжает прятаться в темноте собственного сознания, борясь с монстрами, со своим страхами, что грозятся поглотить его всего без остатка, если Бэкхен не отпустит прошлое, не перестанет тянуть эту злую собаку за собой на тонком поводке, что грозит в любую минуту порваться, если не перестанет думать над кошмарами, что пробуждают посреди тёмной ночи в собственном поту и немым криком, застрявшем где-то глубоко в глотке, но так и не вырвавшемся.

***

Жжение. Тяжесть. Боль. Омега даже не успевает полностью проснуться, как эти слова лезут в затуманенную голову, пробирая тонкими иголками, что довольно глубоко впиваются в тело. Бэкхен секунду осознает, пытаясь вспомнить последние моменты перед тем, как окунуться в темноту, и, кажется, только по привычке поджимает облупившиеся губы в тонкую полоску, осознавая. Он сделал. Он свободен. Но… почему тогда он не чувствует этой пьянящей свободы? Он даже плюет на невыносимую боль во всем его теплом теле, что ещё не отошло от слишком долгого сна. Он боится открывать глаза, чувствуя запах, от которого он, кажется, никогда не сможет отделаться, это не так просто, как было с меткой. Запах впитывается в тело, под кожу, в самое нутро. Поселяется туда, где ты не сможешь достать. Греет изнутри до приятных мурашек по телу, или же холодит до дрожи в коленях. Он неосознанно вдыхает чаще, размашистей, а после думает вырвать себе лёгкие через горло. Это невыносимо. Гранат заполняет каждую клеточку его тела, а горчинка алкоголя оседает на кончике языка, пьяня. «Нет, нет, нет! Так не должно было быть! Нет!» — кричит про себя омега и, совсем уж нехотя, но открывает глаза, ловя яркие лучи солнца. Жмурясь. Привыкая. Поворачивать голову жутко больно, поднимать руки оказывается тяжелее раз в пять. Конечности налились свинцом, стесняя все движения. Но все-таки рука поднимается на несколько сантиметров от тёплой ткани одеяла, идёт в сторону, а кончики тёплых, длинных пальцев ведут по горяченной ладони рядом, ощущая грубость чужой кожи, переплетения синеватых вен на запястьях, что прекрасно видны на жилистых руках. Бэкхен чудом давит в себе желание разрыдаться непонятно из-за чего, держит в краях глаз солёные слёзы. Он даже не будет удивлён, если его тело до сих пор тёплое только благодаря горячему телу Чанёля, что лежит слишком близко, заставляя ерзать на кровати, путаться в разношерстных одеялах, чтобы в итоге не почувствовать почти онемевшим телом конца кровати и со вскриком-всхлипом грохнуться вниз, чувствуя, как болит внутри каждая клеточка тела, как слёзы всё-таки хлынули из глаз вместе с плачем, а шею буквально разрывает от резкой боли. Корочка лопнула, неприятно трескаясь, врезаясь в чувствительные углубления самого ожога. Вскрик не остаётся незамеченным. — Бэкхен? — до боли хриплый и басистый голос разрывает воздух, режет омегу без ножа, пуская из прикрытых глаз влагу по вискам. Принц боится открыть глаза, только бьёт по деревянному полу растопыренными ладонями и роняет слёзы, задыхаясь: — Нет, нет, нет… Чанель подскакивает с кровати взъерошенный после недавнего сна, ошарашенно смотрит на рыдающего омегу, недолго думая, тянет к нему руки, чтобы взять, приласкать, хоть как-то успокоить. Но Бэкхен, замечая действия в свою сторону, только сильнее заходится в плаче, обнимая себя за плечи и дрожа всем телом. — Нет, нет, нет… не надо. Чанель прикусывает губу в растерянности, совсем не зная, что ему делать. Но все-таки сгребает мальчишку в охапку, поднимая с контрастно-холодного пола, притягивая к собственной груди в порыве согреть. — Перестань, – пытается говорить спокойно, но голос все равно не поддается. Хрипит слишком неестественно. — Отпусти, отпусти меня, пожалуйста, хватит, я устал, уйди, пожалуйста, исчезни…– сбивчиво между всхлипами и новым плачем тянет омега, упираясь растопыренными ладошками в твердую грудь, чувствуя, как перекатываются мышцы под в меру загорелой кожей. –… Я устал… Бэкхен практически ничего не весит, все такой же лёгкий, и довольно упругие мышцы не скрывают угловатости и впивающихся в кожу Чанеля через ткани одежды костей. Омега до какого-то момента, кажется, даже не дышит. Чанель же, перехватив его поудобней, берет мальчишку за острый подбородок, повернув в свою сторону, чтобы заглянуть в чужие глаза, но те плотно зажмурены, а пряди светлых волос падают на высокий лоб. Громкий всхлип, и все по-новой. Просьбы отпустить, исчезнуть, уйти, будто принца заклинило. Тонкое тело дрожит совсем уж не из-за холода, а из-за жара тела альфы, из-за его сильных рук, что держат крепко, а подушечки пальцев врезаются в бархатную кожу толстыми иголками. Чанель не знает, что делать с омегой на руках, но отпускать — точно не вариант. — Успокойся, Бэкхен, ты слышишь меня? Приди в себя, Бэк! — не помогает. Даже кажется, что от голоса Чанеля принц только сильней заходится в слезах, нежели делает попытки успокоиться. Альфа перехватывает Бэкхена под острыми горками лопаток и коленями, выходит в длинный коридор. Это не нормально. Нужен Чимин. Только он может помочь успокоить омегу. Неприметную дверь в конце коридора альфа находит без труда и, даже не стучась, врывается в комнату, тяжело дыша с всхлипывающим омегой на руках. Сказать, что лекарь был удивлён — ничего не сказать. — Чимин, Бэкхен…– хрипел альфа, неосознанно сжимая тело мальчишки сильней. Лекарь отмер через секунду, а после прервал Чанеля: — Неси его сюда. Бэкхена уложили на широкую и мягкую кровать, пропитанную приятным запахом осушенных трав, тонким, почти неуловимым. Чимин кружится вокруг кровати, поправляя одеяла на принце, поглаживая по холодным тонким пальчикам, дабы успокоить содрогающегося от всхлипов омегу. Глаза лекаря сразу оценили потревоженный ожог, корочка которого лопнула, а кожа вокруг была слишком горячей и розовой. Чанель стоял в стороне, не знающий, чем ему помочь. — Иди, ему нужна тишина и спокойствие,– проговорил Чимин, проходя мимо за прохладной мазью, которую уже через секунду наносит на шею омеги. Тот кривится, хнычет и скулит, словно щенок, сжимает пальцами одеяло. Альфа кидает взгляд на мальчишку, бледного и на вид больного, его веки дрожат, а в уголках глаз сверкают от солнечного света капельки слез. Чанель выходит за дверь, ведь это единственное, что он сейчас может сделать для Бэкхена.

***

Чанель проверяет все ремешки крепления на своем коне, кажется, по привычке уйдя глубоко в себя и даже не обращая внимания на Чонина, что крутился у него за спиной, разговаривая со своей лошадью, гладя по боку жилистой шеи на её довольное фырчание. Если честно, то куда-то ехать совсем не хотелось, Чанель бы проторчал весь день под дверью Чимина, слыша шаги за стеной и редкие стоны боли, и ещё реже плач, хотя, возможно, Бэкхен ронял слёзы намного чаще, но делал это тише, глуша громкие всхлипы в груди. На сердце альфы скребли кошки, больно впиваясь в красную мышцу и ведя острыми когтями, вспарывая. Выходить куда-то дальше Красного дворца не хотелось от слова совсем, даже было странное чувство, будто в этот период, что Чанель не будет рядом с омегой, принц решит сбежать или ещё что хуже, попытаться сделать с собой что-нибудь, но рядом Чимин. Он же не даст мальчишке сделать что-то хуже ожога? Чанель сжал полные губы в тонкую полоску, цепляясь за кожаные ремешки, невольно натягивая сильнее нужного, отчего конь недовольно помялся на месте с копыта на копыто. Альфа тут же ослабил тиски ремней. — Так что произошло? Я не видел тебя в нашей комнате два дня, если не больше, даже уже подумал о том, что дрыхнешь и трахаешься в ближайшем борделе, — подал голос из-за спины Чанеля Чонин, продолжая улыбаться большим глазам лошади и поглаживать чёрную кожу под мозолистой ладонью подушечками пальцев. Чанель даже не задумывался о том, что говорит, просто выпалил первое, что пришло в голову, наверняка заставив младшего брата пораженно замереть, перестав даже гладить довольно урчащую кобылу: — Бэкхен метку сжег, мою метку,– выпалил немного грубее, чем проговорил это про себя в голове. Альфа решил даже не оборачиваться, и так представляя себе обескураженное лицо младшего. Надо было срочно сменить тему, говорить об этом не хотелось, как ни крути, а Чонин точно начнёт расспрашивать о подробностях такой выходки омеги.– Так куда мы там едем? Альфа за спиной молчал подозрительно долго, что Чанель уже решил обернуться, удостоверившись в том, что брат вообще до сих пор тут. Чонин нашёлся уже на лошади, выглядя при этом слишком задумчивым, но, как только почувствовал на себе откуда-то сбоку заинтересованный взгляд, тут же отмер. — Никогда бы не подумал, что Бэк на такое способен, — выдохнул альфа. Правильно, не все альфы решаются на такого рода процедуры, даже для того, чтобы не пустить заражение по телу из-за загноившейся отрубленной руки или, ещё чего похуже, предпочитая умереть долгой и мучительной смертью, «лечась» чем-то, что может продлить их уже никчемную жизнь на ещё один денёк. А тут омега, чье тело слишком чувствительно к боли, подставляет шею для того, чтобы выжечь метку, чтобы стать «свободным», хотя природа решила задолго до него, быть ли ему таковым. — Я был в библиотеке дворца и рыскал по кое-каким книгам и записям переписи населения, — также решив сменить тему, продолжил младший, — и к своему счастью нашёл среди многочисленных Ким Джину. Уточнять не требовалось, кто была эта Джину. Чанель даже на секунду подвис, додумывая, а потом вскинул густые брови, неверяще уставившись на брата. — Ты уверен, что это она? — Нет, но проверить стоит. Я-то и помню её смутно, если вообще это можно назвать «помню», — невесело усмехнулся младший альфа, — ещё я узнал, что она работает на купца здешнего, что-то типа служанки в доме,– уже, кажется, хвастаясь своими способностями к узнаванию нужной информации, добавил Чонин. — Откуда узнал? — Чанель сел на коня, натянув кожаные поводья, отчего животное недовольно застукало копытами по выложенной каменной площадке на заднем дворе дворца и недовольно замотыляло головой из стороны в сторону, даже несмотря на то, что морду больно сдавливают кожаные ремни. — А это уже конфиденциальная информация, — хохнул младший, а после все-таки добавил, — но фигуристая омега, следящая за библиотекой, была отблагадарена за помощь по всем законам жанра. И все-таки Чонин выпендрежник — это то, что успел подметить Чанель, прежде чем прыснуть смешком в кулак. Но, кажется, это их семейная черта.

***

Было как-то волнительно даже Чанелю, не то, что Чонину. Хоть младший и не подавал виду, но Чанель знал о том, как сильно стучит в его груди сердце. Они не виделись практически семнадцать лет, если не больше, а теперь Чонин просто вновь встретится с ней. Они стояли у немаленького дома с каменным, невысоким забором, отчего можно было рассмотреть, как в саду перед широкими дверьми цвели ветвистые деревья, роняя розовые лепестки под себя, а по аккуратным тропинкам то и дело бегали желторотые цыплята. Такой себе уютный дом с двориком. Странно, что именно у купца. — Волнуешься? — неожиданно спросил Чанель, заметив, как от его голоса вздрогнул младший, но решил просто промолчать, подавляя смешок. Чонин и так ни в чем не уверен, чтобы он там себе ни говорил. Брат заметно передернул широкими плечами, поднимаясь на три небольшие ступеньки, чтобы постучаться в ворота. Альфа смотрел себе под ноги и молчал, а Чанель уже и не ждал ответа. — Ты даже не представляешь как,– выдохнул судорожно Чонин, оборачиваясь к старшему. — А вдруг это не она? Вдруг не узнает или, ещё что хуже… я нежеланный её ребёнок. — Прекрати прибедняться, — раздраженно фыркнул альфа, слабо ударив младшего в плечо, — все будет хорошо. Они никогда друг друга не поддерживали. Не видели надобности или просто боялись показаться мягкотелыми, но сейчас Чанель почувствовал, что младшему это необходимо. Получить хоть чью-то поддержку. Чонин совсем незаметно кивнул и наконец-то постучал в ворота довольно сильно, чтобы его услышали. Он постоянно облизывал собственные пухлые губы, пытаясь снять напряжение, но молчание и бездействие за воротами напрягало. Почему так долго? Неужели никого нет? Должен же хоть кто-то… Даже Чанеля ненадолго схватила мелкая дрожь, будто это он готовится ко встрече со своей матерью, что невозможно совсем. Даже роящиеся подобно пчёлам мысли в голове утихли, все до одной, и, кажется, сердце вместе с ними. За слишком высокими для такого низкого забора воротами послышался чей-то голос. Некто тихо ругался на везде бегающих цыплят под ногами и возможности на них нечаянно наступить. Чанель вновь почувствовал своё сердце, его бешеный ход, или это сердце Чонина так гулко отбивается в груди? Затворка на воротах с другой стороны щелкнула, и тяжёлая дверь отъехала немного в сторону, являя взору двух молодых альф невысокого парнишку, кажется, ещё подростка. Сладкий запах говорил о том, что перед ними стоит омега. Такой же смуглый, бронзовый на ярком солнце, как и Чонин, даже размер губ Чанелю на секунду показался одинаковым. Альфы обескураженно замерли, совсем не ожидая увидеть подростка, кого угодно, но только не его. — Вы что-то хотели, незнакомцы? — довольно по-доброму улыбнулся мальчонка, скользя заинтересованным взглядом по двум жилистым и высоким фигурам. Да, не каждый день встретишь альф в довольно странной для Востока одежде. Кажется, омегу даже не смутили мечи в ножнах. Сколько ему? Двенадцать? Тринадцать, а может и меньше? Первым отмер Чонин, открывая и закрывая рот, подобно рыбе, выброшенной на сушу. — А…– протянул он под заинтересованный взгляд мальчишки, — это…– выглядело если не странно, то комично точно, поэтому омега поморщил аккуратный носик, наверняка сдерживая приступы смеха.– В этом доме проживает…– альфа не успел договорить, из двора послышался недовольный голос. — Эй, Мину, почему опять ворота открыты, негодник?! Омега обернулся на зов, а из-за створки ворот наконец-то показалась обладательница недовольного голоса. Это была женщина-омега с длинными, черными волосами, убранными в конский хвост, и в цветастом платье, скрывающем тело до самых тонких щиколоток. Она так же замерла, как и братья у ворот, только подросток-омега продолжал вертеть головой из стороны в сторону, смотря то на незнакомцев, то на, возможно, свою мать. — В этом доме проживает… Ким Джина? — все-таки решил первым нарушить затянувшуюся паузу Чонин, уже уверенный в том, что женщина перед ним — его мать. Воспоминания из детства врезались в голову острыми иглами. — Мам, мам! — завопил мальчонка между ними. — Это же твоё имя!

***

— Так значит ты мой старший брат? — прожевывая сладость, вытирая с наполненных под завязку щёк сладкий крем, булькал мальчонка под боком Чонина. Омега-сладкоежка. — Мину, не висни на Чонине, ему наверняка, тяжело, — сделала замечание женщина, наливая из хрупкого, расписного чайника ароматный травяной чай. Атмосфера была натянутой. — Нет, правда, все в порядке, — замотал головой альфа, кидая секундный взгляд на напротив сидящего Чанёля. Старший вообще тихо потягивал из чашки чай, отложив меч в сторону и усевшись по-турецки, будто его не касается все то, что происходит сейчас, он вообще приехал за компанию, поддержать если так. — И все же, Мину, — нахмурила бровки женщина, отставив чайник и вновь посмотрев на младшего сына. Она избегала прямого взгляда на повзрослевшего альфу, держа восхищенные вздохи от того, как тот изменился, при себе. Да и правда, столько лет прошло, должно же было от сопливых пузырей и слюней из уголка маленького рта с детским хнычем по ночам от голода что-то выйти путное? И вышло. Чонин. Было немного неуютно и неудобно сидеть так вот напротив друг друга с учётом того, что они не виделись практически всю жизнь. Чаепитие прошло натянуто, с редкими репликами о том, что происходило все эти годы у каждого в жизни. Так альфы узнали о том, что Джина вышла замуж за купца, доброго и ласкового мужчину. Омега наверняка держалась от того, чтобы ненароком не обмолвиться о том, что в отличие от купца король Юга уж точно не был добрым, а ласковым и подавно. Родила ему мальчика-омегу с именем Мину, которому уже совсем скоро будет двенадцать. Также они узнали о том, что того самого купца уже нет в живых как два года, и теперь огромным домом с домашними животными заправляет целиком и полностью Джина, ну, и Мину в свободное время от занятий чтению и письму. К вечеру все перебрались из дома на улицу, наблюдая за тем, как Восточное солнце садится за горизонт, как младший омега гоняет по двору нерасторопных куриц и слишком активных цыплят. Когда же солнце окончательно село, Чанель делано показушно потянулся, разминая мышцы, и, кинув что-то на подобие –«Проверю пока лошадей», исчез из виду, оставив брата и мать наедине. В голову сразу вернулись мысли о Бэкхене и о том, что им все же пора уже во дворец. — Прости, что все это время я не была рядом, — тихий голос Джины разрезал толщу воздуха, заставив Чонина вздрогнуть, — не знаю, что тебе там успел наплести твой отец, но я любила тебя, и сейчас… люблю, и буду продолжать это делать, несмотря на то, что ты можешь думать обо мне далеко не лестные вещи,– в конце её голос стал еле различим с шёпотом, поэтому альфе пришлось даже перестать дышать на секунду. — Но ты пыталась меня убить, а потом бросила, — невовремя вспомнил альфа, невесело усмехнувшись. Слова матери сейчас звучали абсурдно. Разве от большой любви пытаются перерезать глотку или уходят из твоей жизни, как будто и не было? — А я продолжаю верить в то, что ты меня любишь. — Я не могла по-другому…– выдохнула омега, — я не могла быть с этим… мужчиной, мне было больно, и эта боль вылилась в попытку избавиться от нее не самым лучшим образом, — было произнесено со всей болью, — а забрать тебя с собой мне не дали, посчитав сумасшедшей, да и так тоже бы ни за что не отдали. Мину, уморенный бегом по двору, спал рядом с Джиной, положив маленькую лохматую голову на угловатые колени матери, прикрытых длинной юбкой. Они сидели на скошенной у дома траве, что щекотала оголенные участки тела. — Я рада, что мы смогли увидеться, — тихо проговорила женщина, заставив старшего сына вопросительного поднять на себя взгляд, — спасибо, что приехал. Эти слова заставили сердце под ребрами альфы приятно быстро отбить несколько ударов, отдаваясь в ушах, а кончики пальцев - заколоть. — Я рад, что смог тебя увидеть,– хрипло выдал Чонин на выдохе. Внутри будто что-то отпустило. Большой камень упал с широких плеч, и задышалось в разы легче. Женщина в полумраке по-доброму, искренне улыбнулась и не удержала себя, чтобы протянуть руку к гладкой, смуглой щеке сына, невесомо огладив кожу подушечками пальцев, наблюдая сейчас за тем, как альфа льнет к руке. Чонину никогда не хватало материнского тепла, а сейчас оно разливалось чем-то тёплым по всему телу, и это было приятно. — Нам пора… мам, — неловко проговорил Чонин, смотря на задумавшуюся Джину, что продолжала поглаживать сына. Омега резко оживилась после слов. — Что? Уже? — звучало разочарованно. Мать точно не хотела отпускать сына куда-то именно сейчас, она так давно его не видела.– Может вы могли бы остаться на ночь? Дом большой, места всем хватит. Чонин бы сию секунду согласился, а вот Чанель... Его здесь ничто не держало, и наверняка старший будет против этой затеи. — Подожди секунду, я сейчас, — бросил альфа перед тем, как подорваться с травы и исчезнуть в темноте по направлению к воротам. Чанель нашёлся у лошадей присевшим на один из больших плоских камней, задумчиво пялящимся в одну точку куда-то перед собой, и только неспокойные пальцы, что мяли друг друга в нетерпении, выдавали старшего. — Чанель. — Ну, что? — мгновенно отмер альфа, будто давно знал, что младший тут. — Мама предлагает остаться на ночь, уже поздно, — тянет альфа, будто выпрашивая у Чанеля разрешение. Старший вновь замер каменным изваянием, смотря в одну точку перед собой и молча. Если честно, то он уже собрался во дворец и в планах не было оставаться у матери Чонина. — Слушай, — начал было Чанель, но почему-то запнулся, замолкнув на долгие секунды, — я, наверно, поеду ко дворцу, оставлю вас наедине, вам много о чем нужно поговорить, а я буду мешать своим видом. Все это звучало как отмазка, хоть это она и была. Чанелю хотелось к Бэкхену. Сердце под ребрами тянуло. Он должен был хотя бы одним глазком увидеть его и убедиться, что все в порядке. Чонин громко выдохнул и неожиданно заключил старшего в объятья. Такие по-своему братские, тёплые и какие-то родные. — Спасибо, что поддержал меня сегодня, — Чонин говорил куда-то за шею Чанеля, на уровне уха, — боюсь, если бы не ты, я бы убежал, как последний трус,– невесело хмыкнул младший, отпуская брата и отходя на пол шага назад. Самого Чанеля хватило только на ответную улыбку и кивок. Старший уселся в кожаном седле и, обменявшись с Чонином кивками, пришпорил жилистого коня по бокам, скрываясь в полуночной темноте.