Ты мне нужен. Единая книга

9 июля 3743 года. Королевство Равван. Приграничные земли. Поселение клана Этернити. * * * На обратную дорогу до поселения потратили гораздо меньше времени. Хотя их по-прежнему вели этерновские проводники, кратковременно "уступив место" Беркуту лишь около Разлома. Но то ли дорога домой и правда всегда короче, то ли повлияло, что главный "возмутитель спокойствия" в этот раз весь путь провалялся на носилках, — до стен поселения они добрались в рекордные сроки. И сразу же, вымотанные несколькими бессонными ночами кряду, разбрелись по спальным местам. А утром на следующий день, даже толком не позавтракав, зато прихватив с собой целый горяченный кофейник, Беркут с Ирбисом заперлись в хозяйском кабинете на последний, перед уходом Беркута, разговор. Кофе пили оба черный и несладкий; Ирбис, как и положено, за массивным письменным столом, на месте хозяина, Беркут — в кресле у стены. — Ты ведь ничего еще не брал с Кыса? — нарушил затянувшее молчание Беркут. Ирбис лишь качнул головой. — Тогда предлагаю объединить наши с ним долги. — Не имею ничего против. Беркут кивнул, поднялся из кресла и подошел к столу. Вытащил из папки бумаг чистый лист, положил его перед Ирбисом и сказал, почти приказал: — Пиши. Ирбис хмыкнул. Перевел полный сомнений взгляд с белого листа на Беркута, будто спрашивая: "Что я должен написать?" Не думал же Беркут, что Ирбис постесняется вслух озвучить сумму, в которую оценивает работу своего клана. В конце концов, Ирбис не какой-нибудь там коррумпированный чиновничек, незаконно вымогающий взятку и боящийся прослушки. Нет, Ирбис — лидер клана, выполнившего определенную работу. К тому же — подумывающий о том, чтобы долг этот своим непутевым гостям великодушно простить в качестве свадебного подарка. Ирбис усмехнулся своим мыслям и для пущего эффекта выгнул бровь: мол, серьезно, ну что он должен написать на этом листке? Но от следующих слов Беркута улыбка сама собой сползла с его лица, а все иронично-снисходительные мысли в адрес этого человека разом вышибло из головы. — Имена пиши. Всех, — просто сказал Беркут и вернулся на свое место. Ирбис моргнул раз, другой. А Беркут немилосердно его "добил": — Леден предоставит убежище всем вам, без исключений. Вашим семьям в том числе. Я так понимаю, именно они больше пострадали от репрессий, когда до вас не смогли добраться. Ирбис глубоко вдохнул — не с первого раза, но все же смог, хотя не особо это и помогло: боль, внезапно сдавившая грудь, никуда не ушла. Поставил локти на стол, спрятал лицо в ладонях и постарался отдышаться по чуть-чуть. — Никаких ограничений в выборе работы не будет, полный соцпакет, образование, переквалификация, — будто не замечая, что творится с собеседником, спокойно продолжил Беркут. — После пяти лет постоянного проживания смогут получить гражданство. Через пару минут Ирбис взял себя в руки, осторожно посмотрел на Беркута: — Я... я не... — И прежде, чем ты скажешь мне, что ты не можешь этого сделать, — перебил его Беркут, — подумай о своих людях. Подумай об их семьях, оставшихся там, где их жизнь каждый день превращают в ад. Сначала подумай. А потом возьми ручку и напиши, черт возьми, мне их имена, — долил из кофейника уже остывший кофе в свою чашку, чуть поморщился, но продолжил пить. Пока Ирбис снова надолго замолчал, собираясь с мыслями. А ведь и правда, что он собирался сейчас сказать? Что он действительно не может этого сделать? Не может сделать чего? Вернуть будущее людям, когда-то рискнувшим всем ради него? Дать возможность их матерям, отцам, женам, детям переехать в страну, в которой к ним не будут относиться как к грязи под ногами? В которой им предоставят нормальную работу, достойные условия проживания, окажут медицинскую помощь, если потребуется, дадут образование детям... и, может даже, вернут в дом давно потерянного сына, мужа, отца или брата, вынужденного сейчас скрываться от властей в диком опасном месте под названием Междуземье. Вот этого он не может сделать? Вот этого?! Ирбис схватил ручку и, не обращая внимания на легкую дрожь в пальцах, начал быстро заполнять лист ровными строчками полных имен и званий. Беркут продолжал молча пить кофе, вновь о чем-то глубоко задумавшись, и не сразу заметил, когда Ирбис закончил, поднялся из-за стола, подошел к его креслу и с резким кивком, часто использующимся военными вместо поклона, протянул ему свою работу. Беркут отставил чашку, взял бумагу и пробежался по ней глазами, почти тут же вернул: — Кое-что забыл. Ирбис непонимающе нахмурился. — Одного имени не хватает, — пояснил Беркут. Ирбис резко выдохнул, будто в поддых получил. Открыл рот, но так ничего и не сказал. Беркут же просто внимательно посмотрел ему в глаза. — Я... я не могу, — выдавил из себя Ирбис. — Можешь. — Я — государственный преступник. — Вы все здесь — государственные преступники. — Это другое, Беркут, — Ирбис беспомощно покачал головой, не зная, как донести свою мысль. В конце концов, просто бросил листок, который все еще держал в руке, на стол и отошел к окну. Услышал, как за его спиной Беркут поднялся на ноги. — Я причина всего этого, понимаешь? — постарался все-таки объясниться Ирбис. — Ребята виноваты только в том, что пошли за мной. А причина — я. И Торвад захочет со мной поквитаться, потому что считает личной угрозой. Он не оставит меня в покое. И тебя тоже, если ты объявишь о том, что предоставляешь мне убежище. — И? — Потребует выдать. — И? — И может объявить войну в ответ на отказ! — Ирбис резко развернулся, негодуя, что Беркут не понимает таких элементарных вещей. — Его самомнение вкупе с отсутствием мозгов вполне на это способны! Беркут сложил руки на груди и покачал головой: — Если бы ты был моим подданным — я был бы очень разочарован. Не терплю, когда во мне сомневаются те, кого я дал клятву защищать. Ирбис нахмурился: — Я не сомневаюсь в тебе. Или в военной мощи Ледена. Беркут выгнул бровь: тогда что? И Ирбис — без малейшего предупреждения — сорвался. Развернулся с яростным криком и вдруг начал лупить кулаком в стену так, что белая штукатурка почти сразу окрасилась в красный от крови цвет. А Беркут продолжал спокойно стоять, наблюдать и ждать объяснений. — Это я, понимаешь?! — прорычал Ирбис между затихающими ударами. — Это все я!! Никто бы здесь не оказался, если бы не я! Никто! А я самый настоящий преступник. Они — нет, а я — да! — выдохся, уперся лбом в прохладную шершавую поверхность стены: — Они просто пошли за мной, от расстрельного столба отстегнули, собой закрыли. А я... я заслужил этот приговор, понимаешь? А они всего лишились из-за меня: жизней, родных... из-за меня. Беркут подошел ближе: — Ты всерьез считаешь тот свой поступок — заслуживающим смертной казни? Ирбис резко повернул к нему голову: — Поступок?! Это преступление. Неподчинение прямому приказу Главнокомандующего в условиях объявленного военного положения — военное преступление. — Изменение пути следования подразделения с целью освобождения захваченной в плен группы — преступление? — Да, черт возьми! — Ирбис выпрямился и ткнул пальцем окровавленной руки в Беркута: — Знаешь, почему?! Потому что эта снайперская группа к моему подразделению никакого отношения не имела. Меня там вообще не должно было быть. Но я там был! По личной, мать его, причине!! — проорал Ирбис прямо ему в лицо. — Я по личной причине ослушался приказа командования и полез спасать снайперов! Я по личной причине чуть было не сорвал операцию, которую штаб готовил год! По личной, мать его, причине!! Беркут только прищурился, совершенно не впечатленный этой вспышкой: — Ты прав, по личной. Вот только не одной, у тебя их было восемь. Восемь личных причин, чтобы так поступить. И, да, может быть, одна из них была для тебя более важной, чем остальные, но их все еще было восемь. Ирбис даже отступил на шаг, растерянный, опустил руку, но все равно упрямо покачал головой. — И ты хочешь убедить меня в том, что тебя справедливо приговорили к расстрелу за спасение восьмерых солдат? — За неподчинение, — повторил Ирбис, но уже не так напористо. — Да потому что, как ты правильно сказал, Торвад видел в тебе угрозу, — исправил его Беркут. — Сколько тебе было, когда ты получил полковника? Двадцать три? Двадцать четыре? Это не рядовая ситуация. А о твоем отношении к самому Торваду ему было известно? А о том, как быстро ты можешь собирать вокруг себя людей? Так вот и не надо мне тут лапшу на уши вешать о том, как свято ты уверен в справедливости расстрела за спасение военнопленных. Ирбис, уже утративший весь свой пыл, тем не менее снова покачал головой: — Это не отменяет ничего из того, что произошло потом. Парни оказались здесь из-за меня. — Это был их выбор. — Очевидно, если бы я не оказался у расстрельного столба — им бы даже не пришлось его делать. — А ты бы смог? Смог поступить в той ситуации иначе? Ирбис ничего не сказал, но в его прямом твердом взгляде прекрасно читался ответ. — Вот и перестань об этом думать, прошлого все равно не исправить, — заключил Беркут и указал на стол: — А будущее — вот оно. Даже если ты думаешь, что отнял у этих людей их жизни и родных, сегодня ты их им вернул. Выдохни, солдат, у тебя получилось. И Ирбис, будто по приказу, действительно выдохнул, закрыл глаза и потер их пальцами, впервые серьезно задумавшись о том, что для Этернити значит предложение Беркута. А оно значит, что... все будет хорошо и он, Ирбис, не угробил несколько десятков жизней? Он не подвел ребят, когда-то поверивших в него? Он их не подвел. Беркут тем временем снова сел в кресло, отставил окончательно остывший кофе и вздохнул: — И напиши уже, наконец, свое имя. Вернусь в Леден, в первую очередь займусь этими документами. Ирбис несколько секунд безучастно смотрел на него, потом подошел к столу, взял ручку и дописал в самом конце брошенного туда листка свое имя. А после сделал то, чего никогда не делал даже перед своим королем. Подошел к Беркуту и, передавая бумагу, от которой зависело будущее его клана, его парней, встал на одно колено и склонил голову: — Ваше величество. * * * Адамант застыл перед дверью в комнату, эти несколько дней пробывшую их с Беркутом, и не мог определиться: постучать ему или нет. Еще и в душе была странная смесь из решимости и смирения: будто он очень хотел сделать то, за чем пришел, но в то же время был готов к тому, что его немедленно прогонят. Все-таки открыл без стука, заглянул. Беркут уже собрался, закинул рюкзак на плечо, придерживая его за лямку. — Поговорим? — Адамант проходить вглубь комнаты не стал, просто встал у стены, прикрыв дверь за собой. Беркут молча поднял свободную руку. Адамант, правильно истолковав жест, в два шага приблизился к нему и обнял за талию, Беркут прижал его к себе за плечи, уткнулся носом в макушку. Простояли так несколько минут, пока Адамант ни вздохнул тихонько: — Это конец? — Я не знаю, — честно ответил Беркут. — Я дождусь твоего решения, — упрямо проговорил Адамант. Беркут промолчал. А потом и вовсе отстранился, заглядывая ему в глаза: — Ты правильно тогда сказал. Ты заслуживаешь больше, чем быть просто чей-то привычкой. Адамант горько улыбнулся, освободился от объятий и отошел на шаг: — Это правильное решение, да? То, что я остаюсь здесь. — Я не знаю, — повторил Беркут. И повисла неуютная, неловкая тишина. Беркут громко вздохнул, сбросил рюкзак с плеча на пол и снова обнял Адаманта, на этот раз крепко, обеими руками: — Ответь, тебе стало бы легче, если бы я сейчас сказал "собирайся, ты едешь со мной"? И забрал бы в Леден. И представил официальным фаворитом. Тебе стало бы легче? — Я не знаю, — на этот раз Адамант вынужден был произнести эту фразу, потому что это было правдой, он действительно не знал. Да, с одной стороны, ему бы очень это польстило, но с другой — ничего больше не изменилось бы. Что-то изменить могло только время, причем время, проведенное в разлуке: ведь иногда только потеряв, начинаешь ценить. Или... понимаешь, что решение о расставании было верным. — Я сейчас очень стараюсь хотя бы раз в жизни не быть эгоистом, — между тем продолжил Беркут, аккуратно поглаживая его по спине. — Признаю, мне чертовски хочется тебя забрать, но я не буду этого делать. Ради тебя. Ради нас обоих, я соглашусь с твоим планом. Я буду тебе писать. И ты пиши мне, каждый раз, когда захочется. Обо всем, что только в голову придет. Я буду всему рад, буду очень скучать. И если что-то нужно будет — не стесняйся обращаться ко мне. По любому вопросу, я всегда помогу. Адамант, закрыв глаза, периодически кивал на все эти правильные, подобающие случаю слова и не мог отделаться от мысли, что они стоят вот так, обнявшись, в последний раз. Очень-очень хотелось забрать свои слова обратно, обернуть все в шутку и снова уехать в Леден. Но он, конечно же, этого не сделал бы. Он слишком хорошо понимал, почему у них получилось все так, как получилось. И не то чтобы от этого становилось менее больно, но это давало силы... пережить. — И если мы поймем, что друг без друга не можем, значит, снова будем вместе, — закончил Беркут. — А если нет... ты все равно всегда можешь рассчитывать на мою поддержку. Адамант зажмурился сильнее. Беркут помолчал и договорил: — Я ни секунды не жалею о том, что у нас было. Я был счастлив. Надеюсь, что ты тоже. Адамант не ответил словами, вместо этого притянув его к себе и вложив все свои чувства в прощальный поцелуй. Они были счастливы, да, и они конечно же будут друг другу писать, каждый день, обо всех мелочах на свете: о том, как день прошел, сколько раз Ирбис с Лианой повторили фразу про "охренительных друзей", со скольких торжественных мероприятий успел слинять засранец, не отловленный вовремя Рисске... Они будут друг другу писать, обо всем этом и о многом другом. А потом, в один прекрасный день, они поймут, что... это просто жизнь. И вряд ли они написали друг другу больше строчки. Но когда-то, на какое-то время, навсегда оставшееся у них воспоминаниями, найдя друг друга среди тысяч людей, они были. Счастливы. * * * 10 июля 3743 года. Королевство Равван. Приграничные земли. * * * Кыс проснулся давно, но продолжал лежать и пялиться в потолок. И дело было даже не в ране: грудь под плотной перевязкой лишь глухо ныла и движений не сковывала. Но откровенно не хотелось вставать с кровати (пусть и не слишком удобной, но зато с чистым, все еще пахнущим химической отдушкой постельным бельем), выходить из крошечного номера приграничной гостиницы... встречаться с Беркутом. По вчерашнему его поведению все стало кристально ясно, так что теперь Кысу оставалось только минимизировать их встречи до приезда машины из Ледена и ждать закономерной развязки. А ведь даже и свалить-то не на кого: сам дебил, сам к этому так упорно шел и целенаправленно добивался. Вчера они выехали из поселения Этернити сразу после обеда. Ирбис, Лиана и Тайпан лично отвезли их до условной границы своих владений, где... даже не остановились и отправились дальше. Беркут сначала не подал виду, что чем-то удивлен, но через пару-тройку миль все же поинтересовался, не собираются ли этерновцы столь мило "провожать" их до самой гостиницы. А этерновцы лишь попереглядывались между собой, и Ирбис усмехнулся: нам не сложно. Беркут с улыбкой покачал головой и отправил их самоназначенный конвой обратно в поселение, потому что лишние слухи никому не нужны. До гостиницы добирались, конечно, долго, дольше, чем могли бы при нормальных условиях или на транспорте "охранного агентства Этернити". Но Кыс был рад, что о носилках за все время пути никто даже не упомянул, хотя совершенно очевидно, что их группу из трех человек еле ковыляющий Кыс тормозил очень сильно. Но никто ничего не говорил, не подгонял, а Коготь всегда готов был подставить крепкое плечо для поддержки, чем Кыс и вынужден был пользоваться почти всю вторую половину дороги. Никто ничего не говорил... н-да. Вообще. С момента прощания с этерновцами никто из них не произнес ни слова, а Беркут так и вовсе продолжил свою увлекательную игру под названием "Представь, что засранца не существует". Ну и... Кыс, в общем, все понял, не дурак. В смысле, дурак, конечно, но не тупой же. В дверь постучали, два сильных удара. Кыс встрепенулся, отвлекаясь от созерцания потолка под безрадостные мысли, но ответить не успел. Дверь открылась без разрешения, и в комнату прошел Беркут, держа перед собой поднос одной рукой. — Завтрак, — сухо проинформировал он. Кыс от неожиданности даже забыл возмутиться. На автомате приподнялся, опираясь спиной о подушки, и Беркут поставил перед ним поднос, оказавшийся складным столиком. Кыс думал, что после этого Беркут сразу уйдет (и без того удивительно, что он не послал с этим завтраком кого-нибудь из работников гостиницы или Когтя), но его ждал очередной сюрприз. Беркут расправил поверх одеяла покрывало, скатанное на ночь в изножье, и внезапно сел на край кровати, достал КПК. Кыс тупо смотрел на его профиль пару минут, пока не понял, что ничего это все не означает и никакого разговора не состоится: Беркут просто решил подождать и забрать потом посуду. Кыс перевел взгляд на поднос. Несколько кусочков слегка поджаренного хлеба, немного сыра, колбасы, вареное яйцо, порезанное на четыре части; для любителей сладкого завтрака — аж два вида джема. Плюс к этому стакан воды, стакан сока и пошленькая искусственная розочка в маленькой пузатенькой вазе. Кыс поморщился, задаваясь вопросом: это стандартная их сервировка или просто Беркут настолько всем понравился на кухне, что заслужил "комплимент"? Кыс снова посмотрел на друга, но тот по-прежнему не отрывал взгляд от КПК и, судя по всему, увлеченно с кем-то переписывался. Кыс нахмурился: почему-то сразу пришел в голову ответ, с кем именно он переписывался. Кыс помрачнел еще больше. Нет, он, конечно, все понимал: ситуацию, в которой оказался Беркут, куда они едут, зачем, что скоро все закончится и Беркут снова будет свободен и волен делать то, что хочет, избавившись от обузы в виде бывшего друга. Все понимал. Кроме одного. Зачем, черт возьми, делать это так показушно?! Ну, не хочешь ты больше общаться с "этим невыносимым засранцем", смотреть на него даже уже не можешь (так и не взглянул же ни разу, как зашел)... обязательно так явно это демонстрировать? Да понял уже Кыс, понял. Так что можешь, сволочь, просто проваливать. Кыс молча смотрел. Беркут, не обращая на него внимание, продолжал переписываться. Свали, придурок, просто свали, не выводи из себя. Кыс смотрел. Беркут переписывался. Сволочь, просто отвали. Мысль ты донес, молодец! А теперь свали отсюда нахрен!! Кыс смотрел. Беркут переписывался. Пожалуйста, черт тебя дери!! Кыс смотрел. Беркут переписывался. Сука, просто съе... Кыс сбросил поднос на пол. С оглушительным звоном побились тарелки, стаканы, попадали столовые приборы, уцелевшая толстостенная вазочка укатилась под комод, по пути выронив сиротливую страшненькую розочку. Беркут даже не удивился, не вздрогнул, просто перевел лениво взгляд на беспорядок на полу. И тут ему в челюсть прилетел кулак Кыса. Но Кыс, забывшись в порыве эмоций, ударил правой перебинтованной рукой, поэтому пострадал скорее сам. Беркут лишь мотнул головой, закрыл глаза на пару секунд, а потом поднялся на ноги и, ни слова не говоря, вышел из комнаты, аккуратно закрыв за собой дверь. А Кыс остался сидеть на кровати, безрезультатно пытаясь отдышаться. И сколько так просидел, даже не знал. Неожиданно снова раздался стук в дверь, но на этот раз не такой громкий и уверенный. Кыс не сразу понял, что этот "посетитель" без разрешения не зайдет. Явно не Беркут. Да и какой теперь Беркут?.. Прочистил горло, вздохнул: — Можно. Дверь приоткрылась, в комнату осторожно протиснулась стройная девушка в узких джинсах и коротком топике. Но поверх этой нестандартной для обычных гостиниц "униформы" у нее был фартук, а в руках — тазик с тряпками и ведро с веником. Взглянув на устроенный кавардак, еду, осколки, разлитые напитки на полу, она лишь широко приветливо улыбнулась и заверила: — Не волнуйтесь, я все быстренько уберу и вы сможете дальше отдыхать. Может, принести вам что-ни... — Нет, спасибо, — перебил ее Кыс, поправил подушку, ложась, и закрыл глаза. * * * Того, что Беркут еще раз придет в его номер с подносом, Кыс конечно же не ждал, поэтому решил в обед сам спуститься в столовую. Коготь, дежуривший под его дверью, естественно, увязался следом. Заметил, за каким столом сидел Беркут, не сразу. Тот выбрал очень уединенное место с ширмой, закрывающей его от посторонних глаз. Подошел, молча сел на свободный стул напротив, у стены, Коготь устроился между ними. Беркут никак на это не отреагировал, снова пропадая в своем КПК, но их появление, безусловно, заметил. "Ну, хоть не прогоняет", — мелькнуло в голове у Кыса. Тут же, будто материализовавшись из воздуха, рядом возникла девушка, та самая, что приходила убирать беспорядок, устроенный Кысом в комнате. Кыс рассеянно оглядел стол, пытаясь сообразить, какие блюда готовят на здешней кухне, но в итоге просто буркнул беспроигрышное для обеденного времени: — Суп. Коготь отрицательно покачал головой. Девушка улыбнулась, кивнула, и уже через минуту поставила перед Кысом тарелку очень аппетитно выглядящего и пахнущего супа, разложила приборы и — так же незаметно, как появилась — вновь исчезла. Кыс уставился на свою тарелку и неожиданно осознал, насколько же на самом деле голоден. Желудок свело судорогой, и болью отозвалось где-то в подреберье. Кыс не слишком ловко взял ложку левой рукой и зачерпнул немного ароматного, еще даже чуть дымящегося бульона. Простая деревенская похлебка на вкус показалась изысканнее всех деликатесов мира. И, хоть и был зверски голоден, но и половины не съел, отложил ложку. Потому что гнетущая тишина, все это время висевшая над столом, действовала на нервы. — Беркут... — начал было Кыс, но тот беспрекословным тоном перебил: — Сначала доешь, потом поговорим. Кыс нахмурился. Беркут на него даже не взглянул. Но с подобным тоном сейчас лучше было не спорить. Поэтому снова взял ложку и честно доел весь суп. Сам Беркут давно закончил обедать, но продолжал сидеть за столом. Все так же молча и не отрываясь от КПК. Лишь когда Кыс закончил, на этот раз первым начал разговор: — Мучает вопрос. А что ты собирался делать, если бы я не пришел? — С Фартом? — не понял Кыс. — Нет. После. Не собирался же ты оставаться "трофеем" Ирбиса. Кыс невесело фыркнул, все еще глядя в свою опустевшую тарелку: — Нет, конечно. Ирбису "трофеи" не нужны. — Так что? — Да ничего. Жил бы, как раньше. — Как раньше? — Ну да. Думаю, за мое участие в этой истории с Фартом, мой список должен был обнулиться. Ходил бы как и прежде по Междуземью... — Как и прежде? — снова скептически переспросил Беркут. — Позволь напомнить тебе, что в Междуземье ты теперь "трофей". — И что? — нахмурился Кыс. — Если ты про то, что я теперь Игроком не имею право быть, я знаю. С чистого листа... — Я про то, — с ощутимым ядом в голосе перебил его Беркут, — что, когда Ирбис отказался бы от тебя, за твоей задницей началась бы охота. — Какая охота? — Кыс аж голову поднял, впервые за весь этот разговор. Хотя толку-то: Беркут на него по-прежнему не смотрел. — Позволь напомнить тебе, — передразнил он его тон, — что в Междуземье я теперь никому-не-нужный "трофей". Никакой бы охоты не началось. Ходил бы себе, как раньше. Беркут на это только бровь приподнял и промолчал. — Я, кстати, об этом и хотел с тобой поговорить, — после паузы снова заговорил Кыс, спокойным тоном, зная, что если есть шанс в чем-то переубедить Беркута, то это можно сделать только четкими аргументами. — О чем? — Я понимаю, что Великий Король не может отказываться от своих слов. Иначе грош цена таким Великим Королям. И тебя знаю, ты действительно человек слова. И никогда не нарушил бы данного тобой обещания... — Покороче, — поморщился Беркут. Кыс вздохнул: — Откажись от слова, данного Миранде. Беркут выгнул бровь. — Как там в детстве было? — вяло попытался пошутить Кыс: — Слово — мое. Захотел — дал, захотел — забрал. Естественно, никто его "шутку" не поддержал. — Почему я должен это сделать? Кыс помолчал какое-то время и покачал головой: — Я не смогу там. Больше не смогу. Теперь я это понимаю. Ты вернешь меня в родительский дом. А зачем я им там... такой... нужен? — Какой "такой"? Кыс долго молчал. — Сломанный? — и быстро продолжил, чтобы Беркут не подумал лишнего, чтобы даже не попытался взять на себя очередную ответственность, которая и не его вовсе была: — Не переживай, не разводом с Великим Королем сломанный. Я так понимаю, что если мы сами этого не обнародуем, после развода никто никогда и не узнает, что вообще был этот прецедент, — он махнул правой перебинтованной рукой и продолжил мысль: — Междуземьем сломанный. Не смогу я в родительском доме. А тем более, не в родительском... а где-то еще, с кем-то еще, создавать видимость обычной жизни. Все равно рано или поздно... вернусь. Так что, может, договоримся? — Договоримся? По тону Беркута невозможно было ничего понять, поэтому Кыс просто наудачу озвучил то, над чем думал все последние дни: — Давай здесь проведем этот ритуал — или что там предполагает развод? — и я останусь. А мать обещаю навещать. Ну, и вообще регулярно давать о себе знать родителям. Повисло очередное молчание. Беркут не торопился с ответом. — Ты прав, — в конце концов, заговорил он, — Великие Короли не имеют право разбрасываться словами. Иначе какие же они Великие Короли после этого... Кыс от досады даже скрипнул зубами: — Беркут! Да это же все равно просто формальность! Не удержит меня Миранда там, все равно я вернусь сюда! — Но я же все-таки Великий Король, — не обращая на него внимания, будто сам себе кивнул Беркут: — И слово — мое. Захотел — слово дал, захотел — забрал. Кыс заткнулся на полуслове, моргнул, снова моргнул: — То есть, мы договорились? Беркут словно впервые осознал, что тот сидит с ним за одним столом: — С тобой, Кыс? Нет, с тобой мы ни о чем не договаривались. — Но... — И у тебя, по всей видимости, какое-то превратное понимание ситуации... — Что? — Мы сейчас едем в Леден. Чтобы... не развестись, а сыграть королевскую свадьбу. По всем правилам. Рисске же меня живьем съест, если я не дам ему провести все эти его церемониалы. Хотя, — задумался Беркут, — как он будет выкручиваться из того, что я уже надел кольцо? По идее, ритуал должен был проходить в главном храме... — Беркут, ты рехнулся? — совершенно искренне выдал Кыс. — Ты прав, — внезапно согласился Великий Король. — Это вообще не моя забота, пусть Рисске сам голову ломает. — Ты точно рехнулся, — убедился Кыс. Беркут только усмехнулся. А Кыс вдруг почувствовал, как качнулся мир. Просто взял и качнулся, и Кысу, чтобы не потерять равновесие, пришлось схватиться за столешницу. Перед глазами поплыли черные пятна. Видимо, переутомление, истощение и вся прочая вот та чушь, что нес врач Этернити, все-таки давали о себе знать, но Кысу уже было не до таких мелочей. Сейчас его волновала только одна сволочь, которая — назло всем бабушкам мира — в очередной раз героически решила морозить уши. — Придурок, какого хрена ты творишь?! — полушепотом просипел Кыс. Беркут на удивление спокойно продолжал сидеть, ничего не предпринимая, едва ли вообще обращая внимание на друга. И Кыс сорвался. Даже не помнил, когда в последний раз так срывался. И уж точно на Беркута — так — никогда. Вскочил на ноги, все еще держась за столешницу, и начал самозабвенно орать в лицо этому придурку, не заботясь уже, кто и что мог услышать: — Что ты творишь, придурок, ты хоть осознаешь?! Хоть на мгновение?! Хоть, сука, на долю секунды в твою башку приходит понимание того, что ты делаешь?! Ах нет, ты же у нас героическая сволочь! Ты же у нас, пока всех не спасешь, не успокоишься! А тебе в голову не приходило, что всех ты спасти не сможешь?! — сумел буквально оторвать одну сведенную судорогой руку от стола и ткнул пальцем в Беркута. — Ты, сволочь, просто не имеешь права строить из себя мученика. Не имеешь ты такого права! От этого ни тебе, ни твоим людям, никому от этого лучше не будет! А эти свои благородные порывы по спасению униженных и обездоленных можешь засунуть себе в... Помочь решил, да? По старой дружбе? Старого друга, сука, вытащить из очередной задницы, да? Цель ему в жизни дать, чтоб ненароком не загнулся от тоски по старой бродяжьей жизни, которой никогда уже не будет... А ничего, что этот старый друг тебе давно уже не друг? Ничего?! Что он предатель! И предавал тебя уже не раз и не два! И ты уже сам его другом не считаешь, смотреть на него уже даже не можешь! Не в силах... в глаза ему смотреть, потому что мерзко и противно смотреть в глаза тому, кто столько раз подводил твое доверие... Кыс вдруг выдохся и тяжело опустился обратно на стул, заговорил снова, но гораздо тише и безнадежнее: — А все туда же, да? Все равно стремишься спасти. Уже даже не потому, что хочешь, а просто... старая память, справедливость, благородство, черти что там в твоей голове. Придурок, ты хоть понимаешь, что это уже не игрушки? Ты — Великий Король. Который только начинает свое правление. И страна у тебя. Которая в тебе нуждается. И брак тебе нужен — как партнерское соглашение. С человеком, которому ты будешь доверять ведение своих дел. Которому ты, дьявол тебя раздери, просто будешь доверять. Потому что, в идеале, этот человек будет рядом с тобой до конца твоей жизни, — помолчал, с трудом перевел дыхание. — Беркут, ты правда не имеешь права. Жертвовать будущим в память о прошлом. Не нужен тебе в твоей жизни лишний человек, предатель, который будет маячить перед глазами, раздражая постоянно одним своим видом. Ты и так для него уже сделал слишком много, — посмотрел прямо на — бывшего? да, надо уже признать — друга: — Ты очень много для меня сделал. Я никогда тебе этого не говорил, но... Спасибо. А дальше я сам. Беркут будто отмер от полной неподвижности, в которой провел всю эту речь, пошевелился, размял шею... и вдруг резко поднялся на ноги, мгновенно обогнул Когтя и, вцепившись Кысу в грудки, вытащил его из его стула, немилосердно приложил спиной о стену: — А теперь, засранец, слушай сюда, — начал опасным низким тоном, в упор глядя в глаза. — И попробуй только хоть одно слово пропустить, сученыш, понял меня?! — встряхнул, акцентируя последнее, и Кыс глаза не отвел в знак того, что понял. — Я сам. И только я сам. Буду принимать решения, касающиеся моей жизни. Но ты прав, засранец. Ты чертовски прав. Мне не нужны лишние люди. Поэтому сейчас я задам тебе вопрос. А ты уж, будь добр, ответь на него. Хотя бы раз в жизни. Ответь честно на мой вопрос. Беркут чуть отстранился, но хватку не ослабил: — Мне действительно нужны в браке партнерские отношения. Я хочу доверять человеку, который будет рядом со мной всю жизнь. Он будет вести часть моих дел, будет моим доверенным лицом, ему будет позволено указывать на мои ошибки, если он будет считать, что я в чем-то ошибаюсь. Он будет одним из немногих, кто не будет бояться моего гнева, потому что будет знать наверняка, что не на него он направлен, а значит — будет в состоянии гасить мои вспышки. Он будет переживать за огромную страну, потому что эта страна станет и его домом тоже. Он будет символом для множества людей, и поддержкой для меня. И, да, это место не может занять лишний человек, — Беркут ни на секунду не отводил взгляд: — Поэтому вопрос к тебе, засранец. Чего ты хочешь на самом деле? Ты хочешь, чтобы было так, как я описал? Ответишь "да" — и так будет. Ответишь "нет" — сможешь катиться, куда хочешь. Хочешь, обратно в Междуземье, к Ирбису, к матери, куда хочешь, мне уже будет насрать, я больше никогда не появлюсь в твоей жизни. Оставлю тебя в покое, чего, видимо, ты так страстно желаешь все эти годы. Так что сейчас выбор только за тобой, — Беркут, вроде, закончил говорить, но вдруг прищурился, подался ближе, сильнее вжимая Кыса в стену, и жестко прошептал в самое лицо: — Но если наша дружба для тебя хоть что-то значила... Хотя бы раз в жизни. Пожалуйста. Ответь мне честно. Кыс стоял, молчал и, глядя в эти требовательные глаза напротив, четко понимал: вот он, шанс. Вот он, его шанс наконец-то сделать в этой жизни хоть что-то правильно. Беркут только что предложил ему обнуление. Полное, тотальное обнуление. Возможность разойтись миром с человеком, которому столько дерьма сделал. И что парадоксально, но в ответ на добро. Беркут ему добро, а Кыс ему дерьма на вентилятор, причем столько раз, что давно сбился со счета. И сейчас можно просто сказать "спасибо за все" — и разойтись в разные стороны. И не служить вечным напоминанием о предательствах, боли, разлуке и прочих подобных прекрасных вещах. Да, это действительно его шанс. И все бы хорошо, все прекрасно, но... "...если наша дружба для тебя хоть что-то значила..." И наконец-то глаза смотрят прямо в глаза. Кыс с силой и, кажется, до крови закусил губу, первым не выдержал и опустил взгляд: — Да. Беркут еще секунд пять стоял, будто не услышал. А потом как-то в один миг — будто шарик воздушный лопнул — сдулся, отстранился, отпустил Кыса, дав тому нормально встать на ноги. И снова повисла тишина. В конце концов, Беркут слабо улыбнулся: — Возвращайся в комнату. Не думаю, что этот зеленый оттенок лица входил в заводскую комплектацию. * * * 10 июля 3743 года. Королевство Равван. Приграничные земли. Поселение клана Этернити. * * * Ирбис закрыл очередную папку и взглянул на часы. Черт, за полночь уже. Надо бы идти спать, а то завтра с утра пораньше ребят в рейд отправлять. Потянулся, поднимаясь из-за стола, подошел к окну. Взгляд невольно упал на крыльцо и одинокую фигуру, залитую лунным светом, застывшую там. Улыбнулся, очень кстати вспомнив, что свежим воздухом перед сном дышать, между прочим, весьма и весьма полезно. Лиана поприветствовал его кивком, когда он облокотился о перила рядом с ним. Ничего не сказал. Ирбис, впрочем, тоже, тишина, нарушаемая лишь стрекотом цикад, не напрягала. Ирбис закрыл глаза и расслабился, наслаждаясь минуткой спокойствия и не пытаясь уловить едва слышный свежий цитрусовый, чуть пряный аромат от распущенных черных волос... — Он согласился? — прозвучал негромкий голос, возвращая Ирбиса в реальность. Ирбис открыл глаза, как ни в чем не бывало: — М? — Беркут, — пояснил Лиана. — Ты хотел ему долг простить. — А. Не совсем, — усмехнулся Ирбис. И замолчал. Лиана держался целых три минуты прежде, чем пнуть его по ботинку: — Ирб, заканчивай. Ирбис просто улыбнулся. Получил еще один пинок. И не то чтобы его убедили эти веские доводы, но сдался, перестал улыбаться: — Он знал. — Что знал? — не понял Лиана. Ирбис ответил исчерпывающе: — Все, — и предоставил другу возможность обдумать это в тишине. Много времени Лиане не потребовалось: — Твою же... Хотя чему тут удивляться? — Нечему, — согласился Ирбис. Лиана еще помолчал, подумал и нахмурился: — Так он это предложил в качестве оплаты? Не выдать нас... — Убежище, — перебил его Ирбис. — Что? — запнулся Лиана, во все глаза уставившись на него. Но Ирбис не мог ответить. По крайней мере, не сразу. Поставил локти на перила и уткнулся лбом в ладони, снова и снова прокручивая в голове утренний разговор в кабинете. Это все еще казалось нереальным. И рассказывать об этом до получения официальных документов он вообще-то никому не собирался. Мало ли, что... обнадеживать понапрасну не хотелось. Вот же черт, а ведь никогда себя суеверным не считал. — Ирб? Лиана явно ждал объяснений. Ирбис поднял голову, покосился на него: — И про меня он все знал. Имя, звание. То, что случилось тогда... В подробностях. Лиана поморщился, увидел, конечно, топорную попытку "съехать с темы", но докапываться не стал: — Внушает уважение. Мне казалось, Торвад сделал все возможное, чтобы стереть все упоминания о нас, особенно — о том случае, когда его же СБ... — Я не о расстреле, — прервал его Ирбис. — О моем преступлении. — А, — фыркнул Лиана. — Да-да, спасение военнопленных — поистине чудовищное преступление, заслуживающее высшей меры. — Я сказал ему правду, — будто не услышав друга, обронил Ирбис, смотрел он теперь исключительно вперед, на пустынную площадку перед казармой, освещенную уличными фонарями. — Всю правду. То, что он не знал, никто не знал. Я действительно виновен. Но он... знаешь, он даже не изменил решение. Мое имя в общем списке. В этом гребаном общем списке "с надеждой на новую жизнь". Все там, понимаешь? С семьями. — С семьями, — с удивлением повторил Лиана, глубоко медленно вдохнул, и они снова надолго замолчали, уйдя каждый в свои мысли. — Какую правду ты ему сказал? Почему ты виновен? — через какое-то время мягко спросил Лиана. И Ирбис впервые за все эти годы наконец-то решился. Сказать это вслух. Тому единственному человеку, которому должен был сказать с самого начала. Должен был. И не мог. Обладатель херовой тучи всевозможных медалей, наград, орденов "за отвагу, смелость, мужество" — он просто не мог этого сделать, никогда. Разрушить дружбу? Потерять доверие? Обманывать дальше? И прыжком в ледяную воду: — Я сделал это по личной причине. Лиана промолчал. Не понял? Ирбис был уверен, что его поведение сейчас выдавало его с потрохами. Все мышцы в теле ощутимо гудят от напряжения, на лбу испарина, черт, да он даже не то, что голову повернуть, он глаза боится в сторону скосить, чтобы взглядами не встретиться! Тут можно не понять? — Ты придурок, — в конце концов, известил его Лиана. Ирбис обреченно кивнул. Лиана изменил положение, копируя позу Ирбиса с локтями на перилах, придвинулся ближе, будто готовясь поведать страшную тайну, и даже голос понизил: — А я, ты знаешь, вот вообще дохрена альтруист, да. Меня ж хлебом не корми — дай заговоры пособирать, да побеги приговоренным к вышке поорганизовывать. Я, знаешь, справедливость страсть как люблю на досуге восстанавливать и королей злить. Вообще от нефиг делать, да, вот хочется иногда и все тут. — Ты меня тогда почти не знал. Благодарен был. За спасение своей группы. — Придурок, — больше не дурачась, в открытую фыркнул Лиана, подтолкнул его локтем в бок. — И дыши хотя бы через раз, мне уже больно на тебя смотреть. Не признать разумность предложения Ирбис не мог... — По личной причине я это сделал, придурок, — договорил Лиана, задумался: — Хотя я тоже придурок, получается. И Ирбис понимает, что воздуха снова не хватает, но медленно вдох-выдох — и, кажется, отпускает. Ночные цикады невыносимо громко стрекочут со всех сторон, безумно душно, и испарина уже не только на лбу, две капли ощутимо ползут по шее... Но вдох-выдох — и понемногу отпускает. С Лианой ничего подобного не происходит, он просто спокойно стоит рядом, смотрит на яркую, почти полную луну, на фоне которой иногда проплывают черные полупрозрачные облака, и его рука расслабленно лежит так невозможно близко. Когда Ирбис все-таки поворачивает голову, его взгляд фиксируется на этой руке. И почему-то понимание — всего, от и до — ударяет именно в этот момент. И он не может не смеяться почти до слез, чувствуя, как уходит напряжение, сменяясь легкостью в теле и мыслях. Смех постепенно затихает, а он все смотрит на эту руку в каких-то паре дюймах от своей и понимает еще один факт. — Черт, нет, я не могу. — М? — Не могу. Я... я столько лет запрещал себе даже думать об этом. Я серьезно не могу. Даже, черт, за руку взять. — Придурок, — в который раз заключил Лиана. Ирбис поднял взгляд. Лиана улыбался, чуть печально, но светло и искренне, все еще глядя на свою луну. Ирбис почувствовал, как уголок губ будто сам собой начал приподниматься. Придурок. Ну да. И что? И что, если это просто жизнь такая? Вот просто жизнь такая. И здесь, в Междуземье, и там, на большой земле, и за морем, и где угодно! Да просто жизнь такая! Что она и бьет, и калечит, и отнимает, а за отнятое потом не всегда еще что-то отдает. И ты как придурок каждый раз рвешь душу в клочья, выжимая из обрывков эссенцию духа, по капле сцеживая на каждую милю пути, и он все не кончается и не кончается, а у тебя остается все меньше и меньше. И ты уже не "как", ты самый настоящий придурок, который надеется, что вот еще немного, еще чуть-чуть и... а капель-то все меньше, и они утекают сквозь пальцы, ты не успеваешь их ловить. Ты самый настоящий придурок, который все еще верит, что это того стоило, что все это того стоило и впереди все-таки будет то, ради чего все это... Ты самый настоящий придурок, который выжат, высушен до дна, нет ни сил, ни веры, ни духа. Пройдено столько, прожито столько, пролито столько, выжжено столько. Но впереди что-то есть? Ведь есть? Не мерещится? Не кажется? Но хватит ли капель? Ну, пожалуйста, ведь еще чуть-чуть, еще такую малость... А что если... Пальцы неуверенно касаются чужих пальцев, и снова становится нечем дышать от ответного движения. ...это просто жизнь такая. С надеждой на мечту.