Сонет сквозь объектив

Стив больше не отправляет ему сообщений. Перестает следовать попятам, будто тень, незаметно преследующая в лучах солнца. Стив не сдается. Просто не может разобраться в себе самом. Не может понять, что чувствует после этой ночи — не ночи даже, часа, проведенного вместе. Он никогда не представлял Баки таким. Холодным и отрешенным — да, но не жестоким. Он не может связать в своей голове два образа: пианиста с невероятными серыми глазами, и человека, пропитанного огнем бушующей страсти и жесткости. Стив не знал, что Баки может быть таким. Не ожидал, что он пойдет на такое лишь ради того, чтобы избавиться от него. Но синяки на шее приходится прикрывать высоким воротом совсем неудобной кофты, а следы пальцев на бедрах будто все еще горят огнем, не позволяя забыть. Стив перестает следить за ним. Только лишь фотографии в комнате все еще остаются на тех же местах, а музыка все еще продолжает звучать в его доме целыми часами. Стив каждый вечер возвращается в свой дом и не перестает думать об этом невероятном музыканте. О его руках на своем теле. О том, как было хорошо. И в то же время до отвратительного неправильно. Баки не имел права на это. И тем более, не имел права выставлять его за дверь. Он не имел права поступать с ним так, как ему вздумается. Стив злится. На Баки в первую очередь, потому что этот парень слишком зазнался, перешел грань, что Стив еще много лет назад провел для самого себя. Его никто и никогда не подчинит. И именно по этой причине он злится на себя тоже. Потому что позволил. Потому что не нашел в себе сил сопротивляться желанию, что рядом с Баки накатывало волнами, не позволяя контролировать не то что действия, но и мысли. Стив пытается не думать. Уходит в работу с головой, и, когда он приезжает очередным утром ровно в девять, сталкивается с Наташей в лифте, ловит ее удивленный взгляд на себе. — Что? — спрашивает он, видя насмешку в ее глазах. — Третий день, — говорит Наташа, и, видя его вопросительный взгляд, прибавляет, — третий день ты приходишь на работу к девяти, уходишь позже меня, и у тебя синяки под глазами. Конечно, можешь не говорить что случилось, но… — Ничего. Просто все идет не по плану, — прерывает он ее, надеясь, что такого объяснения будет достаточно. Но Наташа все еще смотрит на него, внимательно и пристально. Ее проницательность пугает. Стив убеждается в этом, когда она спрашивает: — Это из-за пианиста, за которым ты вот уже три недели бегаешь? — Откуда..? — Ты бы рассказал, если бы что-то получилось, Роджерс. А если ты молчишь, значит, ничего у тебя не вышло, и ты очень разозлен. Стив сжимает руки в кулаки. Наташа права во всем. И знает его слишком хорошо для того, чтобы скрывать от нее хоть что-то. Но он не хочет говорить о Баки с ней. Это слишком личное, слишком его. Баки не может быть объектом их обсуждения, не может быть очередной сплетней. Потому что с ним все иначе, не так, как с остальными. Стив смотрит в глаза Наташе и говорит, чуть прищурившись, как раз в тот момент, когда лифт приезжает на нужный ему этаж: — У тебя помада размазана и засос на шее под правым ухом. И, радуясь ее секундному замешательству, тому, как она пытается прикрыть шею волосами и поправить помаду, глядя на свое отражение в зеркале лифта, уходит в свой кабинет, думая о том, что мысли об этом парне уже отражаются на нем самом.

***

Баки снова не может уснуть. Закрывает глаза на мгновение, и тут же видит лицо Стива, с этим жутко странным выражением обиды и грусти. Баки не хочет быть жестоким, не хочет казаться тем, кем он не является на самом деле, но мысль, которой он оправдывает себя: «Так было нужно», — перестает действовать уже спустя час. Баки не спит, все думает, размышляет о том, как, должно быть, Стив был разозлен. Как, должно быть, ему было чудовищно обидно. Баки видел это в его глазах: Стив не из тех людей, кто подчиняется воле случайного незнакомца. Но Баки он подчинился. Подпустил гораздо ближе, чем следовало. И, наверное, это стоило расценивать как шаг, ведущий их навстречу друг другу. Но Баки не позволил. Даже не заметил в своем эгоистичном порыве отвязаться побыстрее от человека, о котором все равно не может перестать думать. Он должен быть счастлив. Должен быть доволен собой. Но на деле выходит так, что в груди зарождается чувство стыда за все, что происходило здесь. Баки не привязан к Стиву. Он не перестает повторять это в своей голове ни на минуту. Он не привязан. Но что-то между ними промелькнуло, и отрицать это совершенно глупо. Что-то этой ночью произошло, что-то большее, чем просто грубый секс без обязательств, что-то иной природы, отнюдь не физиологической. Стив был полностью в его власти. По своей воле отдавался, хоть и не был готов позволить этого. Баки чувствовал, буквально кожей ощущал его внутреннюю борьбу и то, как он ломался под его руками. И все же, поступил так, как поступил. Жалеть глупо. Чувствовать вину — тем более. Потому что Стив тоже не святой, далеко не правильный и безгрешный. Но отчего-то его становится жаль. И Баки пытается душить в себе это чувство. Выходит с трудом. Следующие дни Баки решает полностью погрузиться в работу. Берет даже лишние смены в кофейне. Так мысли о произошедшем хоть и не много, но заглушаются. Уже по привычке, он в течении дня проверяет телефон на наличие новых сообщений. Но каждый раз — ничего. Ни одного гребаного смс. И от этого хуже стократ. Нет, Роджерс не стал вдруг необходим. Баки не испытывает никаких чувств по отношении к нему. Если к «никаким» можно отнести: стыд, вину, сожаление. Просто Баки не может так. И остатки каких-то моральных принципов выжигают его каждый раз. У Роджерса, наверное, вообще чувство вины отсутствует. Подумав об этом, он невольно улыбается. До приема остается несколько дней, а Баки после ухода Стива так и не садился за пианино. Что-то останавливает каждый раз, подойди он чуть ближе к инструменту. Словно каждая клеточка его тела отторгает очередную попытку что-то сыграть. Баки сидит на подоконнике и смотрит на инструмент перед собой. В его руках сигарета, а на фоне звучит последняя его запись в студии, что Джим прислал недавно. Барнс откидывается немного назад, опираясь о стену и закрывает глаза, вслушиваясь в музыку, льющуюся из динамиков. Он думает о той ночи, когда написал это. Думает о том, какой контраст чувств был в тот момент. И думает о Стиве. О том, что он будет на приеме. Баки не хочет видеть его. Не хочет встречать на себе взгляды Стива. Не хочет видеть его высокомерное и самодовольное выражение на лице. «Нужно было думать об этом раньше», — проносится в голове. Баки приоткрывает глаза осматривая сквозь сигаретный дым пианино. Он знает, что бы он сейчас не написал, сев за инструмент — это будет еще одно щемящее что-то внутри напоминание. Стоит признать — Баки проиграл в этом раунде. Единственное, что остается —принять. Принять то, что это все останется с ним навсегда. Нужно лишь переступить и идти дальше. Музыка больше не играет. Он тушит сигарету, встает и направляется к высокой полке, где находятся все его сочинения, записанные в нотных тетрадях. Баки находит одну, в которую еще ничего не успел занести. Держа ее в руках, он подходит к пианино и осторожно садится за него, будто приручая к себе. Поставив тетрадь на подставку, Барнс начинает играть ту самую мелодию. Он берет в руки карандаш и записывает каждую сыгранную ноту в тетрадь. Спустя два часа все произведение воссоздано на бумаге. Баки тепло улыбается. Он снова берет карандаш в руки, открывает первую страницу и пишет по середине вверху листа «Сонет сквозь объектив».

***

Черный галстук неприятно давит на шею, но это не кажется большой проблемой. Стив смотрит на свое отражение в зеркале, но думает лишь о том, что сегодня увидит Баки. Впервые после той ночи, которая никак не желает уходить из памяти. Он проводит пальцами по губам, вспоминая, как Баки целовал его. Прикрывает глаза, теряясь в почти стершихся образах. Это его собственная изощренная форма мазохизма — снова и снова расцарапывать рану, которая из-за этого никак не может затянуться. Стив и впрямь не хочет забывать. Потому что подобный удар по гордости оказался слишком болезненным, слишком грубым. И Стиву от этого не по себе. Он снова смотрит на свое отражение, и думает о том, что Баки увидит его сегодня таким. И он хочет быть идеальным. А потому даже не думает расслаблять эту чертову удавку на своей шее. Он должен быть идеальным. А потому — черная рубашка, застегнутая на все пуговицы, галстук и идеально сидящий костюм. Баки заметит его. Как бы сильно не прятался. Стив его не отпустит. Теперь уж точно нет.

***

Он приезжает на машине, как раз к началу, когда гости еще несмело ходят по залу, ища собеседников. Здесь все пропитано пошлой изысканностью, притворством и лицемерием. Стив ненавидит такие сборища. Слишком много богатых ублюдков, слишком много притворных улыбок. Руководители обхаживают спонсоров, чтобы выбить из них побольше денег, те делают вид, что могут согласиться. И этот карнавал лицемерия крутится в бесконечном вихре. Стиву всегда было забавно наблюдать за этим. Сегодня все на высоте. Роскошный зал, официанты с дорогим шампанским на подносах, живая музыка. Стив смотрит на сцену, но Баки не видит. Он оглядывает зал в поисках знакомого лица, но все так же не находит его в толпе людей. Гостей собралось и впрямь много: New-York Times — это New-York Times. Со своей особенной пышной атмосферой, лучшими сотрудниками и самыми влиятельными спонсорами. И с одной стороны Стив рад, что является частью чего-то настолько масштабного и влиятельного — его имя известно в журналистских кругах, он мастер своего дела и один из лучших сотрудников — вполне заслуженно. Но порой он скучает по тихой и непыльной работе в мелких газетах, без скандалов и суеты, где не устраивают чего-то столь пышного и чопорного. Мимо него проходит официант, и он берет с подноса бокал шампанского, медленно проходится по залу, изредка останавливаясь и заводя разговоры с коллегами. Здесь все выглядят великолепно. Особенно… Стив сталкивается с ним глазами, когда они находятся лишь в паре метров друг от друга. И от Баки и впрямь невозможно оторвать глаз. Он в черном костюме и белоснежной рубашке, расстегнутой на пару пуговиц у ворота. И когда он ловит взгляд Стива, то — он точно это замечает, невозможно не заметить в такой близости — его зрачки расширяются, губы чуть приоткрываются в удивлении. Баки не ухмыляется, как обычно делает это в его присутствии, не двигается с места, будто бы опасаясь потерять этот зрительный контакт. Они с минуту смотрят друг другу в глаза, а потом Баки отворачивается, стремительно уходит в другой конец зала ближе к сцене и исчезает из его поля зрения. Стиву нестерпимо хочется догнать его. Вытащить на улицу, за пределы всего этого пафосного официоза, с силой сжать запястья, чтобы не мог отстраниться. Стиву хочется показать ему всеми своими действиями: Ты мой, и так просто ты не отделаешься. Но он остается на месте, пока к нему не подходит кто-то, обращая на себя внимание, проведя ладонью по плечу. Стив оборачивается и улыбается, совершенно искренне — впервые за этот вечер. Наташа перед ним выглядит просто восхитительно, в этом элегантном длинном черном платье, кудри рыжих волос струятся по плечам. Она единственная женщина, чью красоту он может ценить без свойственной ему пошлости. Она изумительна, и это совершенный и неоспоримый факт. — Не надо так смотреть на меня, Роджерс, люди неправильно поймут, — говорит она, беря с подноса проходящего мимо официанта бокал шампанского. — Просто вы, мисс, выглядите невероятно сегодняшним вечером, — с фальшивым официозом отвечает ей Стив, на что Нат усмехается. Они стоят вместе около пяти минут, насмехаются над напыщенными снобами и их дамами, что с такой невероятной уверенностью в том, что они главные в этом мире, расхаживают по залу. Но потом Наташа одергивает его за рукав пиджака, не давая закончить фразу, и изумленно смотрит куда-то в сторону. — О, боже, Стив, он и впрямь хорош. Он оборачивается. И только сейчас понимает, что в зале играет музыка, слишком знакомая, узнаваемая с первых нот. Одна из тех мелодий, что играли в его доме уже почти месяц. Баки за пианино среди всего этого роскошества выглядит слишком впечатляюще. Он извиняется перед Наташей, и, даже не дожидаясь ее реакции, идет к сцене. И, когда до нее остается лишь пара метров, останавливается. Потому что ловит на себе взгляд Баки. Предостерегающий, но совсем не холодный. Он будто просит: Остановись сейчас, Роджерс, хватит всего этого. Но Стив не останавливается. Делает еще один шаг навстречу.

***

Баки играет, почти не смотря на клавиши. Он видит, как Стив подходит все ближе. Не сдается. Не отпускает. И это неимоверно раздражает, приводит чуть ли не в бешенство. Он зол на него, зол на себя, что позволил этому человеку подобраться ближе. Каким дураком нужно быть, чтобы пытаться оттолкнуть такого, как Стив, столь глупым способом. Было слишком самонадеянно верить, что Стив отступит. Тем более, после всего, что произошло. Баки играет. И видит, как глаза Стива загораются желанием, как его взгляд скользит по нему. Баки отворачивается. Не находит в себе сил смотреть на него больше. Эту игру, и правда, пора прекращать. Вот бы он знал, как. Он доигрывает мелодию до конца. Прерывается на минуту, украдкой поглядывая на Стива, который стоит уже почти у самого края сцены, неотрывно глядя на него. Баки вспоминает, в одном из сообщений, Стив писал о том, что нашел в сети его записи. Тогда Баки это разозлило, но не сейчас. Пальцы сами ложатся на клавиши. Его Сонет Стив услышит впервые. Баки и сам не знает, что хочет сказать этим, но точно хочет, чтобы Стив слышал его. Будто показывая: Смотри, Роджерс, эта мелодия о тебе. И это совершенно ничего не значит. Он видит, как Стив хмурится, прислушиваясь, пытаясь понять. Видит, что тот не узнает эту музыку, но понимает совершенно отчетливо — это нечто новое, другое. Даже по звучанию и стилю. Баки не знает, поймет ли Стив. Не знает, услышит ли он все то, что слышит он сам. Но от этого недоумения в глазах он улыбается, продолжая играть. Будто один маленький раунд он все же выиграл.

***

Стив не узнает этой мелодии. Он не слышал ее никогда прежде, но сомнений касательно ее автора не остается. Стив слышит ее впервые, хотя все произведения Баки он знает, кажется, наизусть. От первой до последней ноты. Но эта музыка, что льется из-под клавиш сейчас, не идет ни в какое сравнение со всем остальным. Она прекрасна, каждый звук гармоничен и точен. Стив тонет в этом и не может понять, почему Баки играет нечто столь совершенное перед всеми этими людьми, которым плевать. Но потом, видя улыбку Баки, победную улыбку, он понимает. Это посвящение. С огромной долей издевки в нем. Баки играет, и в этой игре — они оба. Все их чувства, все эмоции, что они испытывают друг к другу. И Баки показывает — для него это не значит ровным счетом ничего. Стив отворачивается от сцены. Музыка не перестает быть идеальной, но для него она разом становится режущим по живому лезвием. Он хочет закрыть уши ладонями лишь бы перестать слышать ее, престать притворяться, будто ему все равно. Потому что все совершенно не так. Когда Баки заканчивает играть, Стив уже в середине зала, берет еще один стакан шампанского с подноса и осушает его разом. Он не видит, как Баки, поклонившись, уходит со сцены. Но почти чувствует на себе его взгляд, направленный через весь зал. Время не останавливается. Оно продолжает свой ход, хоть Стив и не замечает этого. Он стоит в стороне от всего этого роскошного балагана, допивает четвертый бокал шампанского и наблюдает за тем, как к Баки подходят мужчины и женщины, спрашивают его о чем-то, и он, тепло улыбаясь им, отвечает. Стив понимает, что музыка Баки зацепила не только его одного. Но ревнует каждый раз, когда к нему подходит кто-то еще. Стив не хочет, чтобы Баки смотрел на кого-то другого. Не хочет, чтобы он играл для кого угодно, кроме него самого. Хоть и осознает, что это совершенно невозможно. Но Баки не может принадлежать кому бы то ни было. Только лишь ему. Эти мысли совершенно маниакальны, но Стиву плевать и на это. Он видит, как к Баки подходит молодой парень, Стив не знает его, хотя, лицо кажется знакомым. Видимо, один из многочисленных сотрудников газеты. Баки ему улыбается. Говорит что-то, с этой очаровательной улыбкой на губах, а потом, не переставая говорить, переводит взгляд на Стива. Будто бы всегда знал, где он стоит. И улыбка из милой и приветливой превращается в кривоватую усмешку. Стив смотрит ему прямо в глаза, когда Баки наклоняется к парню чуть ближе, и что-то шепчет ему на ухо. Стив пытается не выдать своей злости. Но руки в кулаки сжимает так сильно, что ногти впиваются в ладони до боли. Баки все еще смотрит на него, а парень рядом кладет руку на его ладонь. И у Стива мутнеет в глазах от злости. Он представляет в красках, как подойдет сейчас к этой парочке, оттащит Баки в сторону и поцелует, грубо, жадно, у всех на глазах. Говоря всем: он мой, не смейте даже приближаться. Но вместо этого он остается на месте, ловит на себе взгляды Баки, провоцирующие, дразнящие. Ждет, терпеливо и почти спокойно, пока чаша терпения не переполнится до краев. Он окидывает взглядом зал и, найдя то, что ему нужно, бросает еще один взгляд на Баки, на этот раз ухмыляясь в ответ. Он идет через толпу, зная, почти чувствуя кожей, что Баки следит за ним. Подходит к Наташе, которая стоит у столов с закусками, и целует ее, чуть придерживая за талию, не давая отстраниться. На Баки он больше не смотрит. Не обращает никакого внимания. Но вот того, что Наташа грубо толкает его в грудь, не выходит не замечать. Она отстраняется, рефлекторно отходит на шаг, и смотрит с такой злостью, которую Стив никогда не видел на ее лице. — Я ненавижу тебя, Роджерс! — шипит она, как раз в тот момент, когда к ним подходит красивый чернокожий мужчина с двумя бокалами шампанского в руках. — Мисс Романофф, — кивает он Наташе, совершенно спокойно. — Т’Чалла… — Стив никогда не видел Наташу такой. Напуганной, смущенной, до ужаса обиженной. И только сейчас Стив понимает: было глупо думать, что Нат здесь одна. Было глупо использовать ее для мести. Только не ее, подвергая опасности ее личную жизнь. Мужчина не дает ей договорить, передает бокал и, кажется, собирается уйти, но Стив останавливает его, положив руку на плечо. — Я все объясню, — он видит боковым зрением, как Баки, лишь раз оглянувшись на него, покидает зал, это вызывает порыв кинуться за ним, но взглянув на то, как Нат опускает глаза в пол, на то, как подрагивают кончики ее пальцев, остается на месте, — объясню вам обоим. Только найдем место потише?