Сонет сквозь объектив

Возвращаться в реальность оказывается тяжело. Он пару раз открывает глаза, и перед ними пелена, будто снег падает белыми хлопьями. Яркий, слепящий, посылающий в мозг болезненные сигналы. Потом снова приходит темнота, спокойная и спасительная, в которой легко и комфортно. Они сменяются пару раз, а потом он слышит голос — знакомый, только не слишком четко работающее сознание не может распознать, чей. Он говорит тихо, приятно, будто пытается успокоить: — Баки. Он узнает свое имя. Вспоминает, очень медленно, но все же вспоминает, все, что произошло, и на него жуткой волной накатывает паника. Он распахивает глаза. Свет, хоть и совсем неяркий, режет сетчатку, но от этого ощущения легко отмахнуться. От всех ощущений легко отмахнуться, потому что в голове остается одна единственная мысль: Нужно сваливать. Последняя мысль, которая промелькнула в его голове перед тем, как погрузиться в темноту. И Баки судорожно шарит глазами по помещению, видит лицо Стива над собой, чувствует, как его пальцы почти невесомо касаются его щеки. Он дергается в сторону от этого прикосновения, и только сейчас чувствует давление на левой руке. Он пытается пошевелить ею, и запястье пронзает болью: браслет наручника впивается в кожу. Он негромко стонет от боли. — Прости за это. Голос Стива звучит все еще как будто издалека, и Баки изо всех сил пытается сосредоточиться на нем, но выходит не сразу. Стив продолжает говорить, почти шептать, видимо, боится вызвать приступ паники. Хотя Баки и так постепенно захлестывает ею. — Я не мог позволить тебе уйти снова. Я знаю, ты думаешь, что это странно… — Я думаю, что ты больной извращенец, — Баки еще раз дергает рукой, боль, хоть и ненамного, но приводит в чувства, возвращает к реальности. Он начинает понимать, что Стив, мать его, Роджерс, этот маньяк, просто напросто заманил его и запер, приковал к батарее, и теперь пытается объясниться. И это самое сумасшедшее, что случалось с ним за всю его жизнь. Он фокусирует, наконец, взгляд на лице Стива. Видит, что на нем его футболка — та самая, которую он оставил на фотостудии. Еще раз подмечает, что тот — конченый псих, повернутый на контроле. И все еще пытается оценить всю серьезность того дерьма, в которое вляпался. — Тебе кажется, что я сумасшедший, но это не так, — Стив наклоняется к нему ближе, — ты идеальный, Баки. И я просто не мог позволить, чтобы ты был идеальным для кого-то другого. Баки закрывает глаза. Сердце колотится в сумасшедшем ритме, руки дрожат, и он не знает, как заставить себя успокоиться. А Стив все наклоняется ближе к нему, приподнимает его лицо за подбородок и шепчет в самые губы: — Ты мой. И сам скоро это поймешь. Он прижимает Баки к себе, одной рукой надавливая на затылок, а второй все так же держа за подбородок, коротко целует и отстраняется. Баки от злости сжимает зубы. Паника накатывает все сильнее. Только сейчас он понимает, какую опасную игру он начал месяц назад. И как далеко все зашло сейчас. Он все еще надеется, что до Стива можно достучаться, заставить его понять, какие невероятные и жуткие вещи он творит. Но взгляд Стива, обращенный на него, поистине безумный, такой, что все надежды рушатся. Баки сморит, как он уходит, поднимаясь вверх по скрипучей лестнице, захлопывает за собой дверь и закрывает ее на ключ — Баки слышит два щелчка. Он пытается дышать ровно, пытается унять подступающий приступ паники, но не может. Он жадно ловит ртом воздух, пытаясь не сорваться на крик. Потому что кричать и впрямь хочется, только вот Баки знает — это ничем не поможет. Будет только хуже. Хотя, хуже он и представить себе не может.

***

Стив прислоняется спиной к двери. Он не уверен, но, кажется, слышит судорожное дыхание Баки за ней. Слышит, как тот пытается разорвать цепь наручников и, наверняка, ранит запястье при этом. От этого становится не по себе. Собственные запястья тут же пронзает резкой болью, но Стив гонит это от себя, не позволяя таким примитивным эмоциям, как сожаление, взять верх. У него совершенно другие планы. И совершенно другие намерения. Он не сумасшедший. По крайней мере, сам себя таковым не считает. Он лишь хочет, чтобы Баки понял, так же отчетливо, как понимает он сам — они нужны друг другу. Как воздух, как глоток холодной воды в жару. И Баки осознает. Пусть не сразу. Пусть таким ужасным способом, но он привяжется к нему, станет зависимым, ровно в той же степени, как зависим от него Стив. Эти мысли позволяют держаться на плаву. Позволяют не сорваться при виде губ Баки перед собой. Позволяют не сойти с ума. Окончательно. Он отходит от двери. Идет по коридору, а дальше — по лестнице на второй этаж, в свою спальню. Где все еще фотографии Баки по стенам. Где вновь и вновь появляются новые снимки. Баки, снимающий футболку, Баки в его куртке на голое тело. Баки выглядящий просто невероятно сексуально, смотрящий в камеру таким голодным взглядом, что у Стива все внутри скручивается от желания. Когда-нибудь, Баки поймет. Когда-нибудь, он осознает, почему Стив поступил с ним именно так. Почему не отступил, следуя его же советам. Потому что Баки — точно такой же, как и он сам. Такой же сверх меры заигравшийся в это глупое неподчинение, которое и делает его таким желанным в глазах Стива. Баки не сможет скрывать вечно свою ответную тягу. И, рано или поздно, он пойдет на уступки. И тогда — только лишь тогда — все станет нормальным. Но пока он не может отпустить его от себя. Не может позволить все больше и больше отдаляться и забывать. Стив — собственник. И Баки попал под категорию тех людей, которые должны безраздельно принадлежать лишь ему. Он проверяет сообщения на телефоне Баки, который он забрал еще вчера в машине. Читает смс — явно кто-то с работы. «Барнс, завтра снова выходишь в ночную смену». Стив не паникует. Он предвидел, что Баки кто-то станет искать, поэтому, отправляет в ответ сообщение: «Не могу. Беру отпуск на месяц». Совсем скоро ему отвечают. Он даже не читает всех смс, по первому поняв содержание и подтекст: либо выходишь на работу, либо можешь катиться куда подальше. Стив усмехается. Все оказывается куда проще, чем он думал. И куда скучнее, поэтому, он пишет лишь короткое: «Я увольняюсь». И откидывает телефон на кровать, сам опускаясь на нее. Вся его комната подобна святилищу, посвященному одному лишь человеку. Он включает музыку. Точно знает, что Баки услышит ее — он ставит динамики на достаточно большую мощность, а звукоизоляция здесь не слишком хороша, чтобы приглушить все, что происходит в других комнатах. Он все еще не может поверить в это. Но Баки Барнс и впрямь здесь, в его доме. И это становится все большим и большим испытанием с каждой секундой. Это становится неким подобием искушения. Он понимает, что Баки принадлежит ему, только лишь ему одному, и все остальные мысли покидают рассудок. Баки для него не игрушка, совсем нет — напротив, он и не хочет, чтобы он этой игрушкой становился. Баки важен, Баки не один из многих. Он отличается. Он — тот самый идеальный человек, который должен, обязан, находиться рядом с ним. Он становится навязчивым образом в голове, который не вытравить. И если где-то на краю сознания и крутится мысль о том, что все его действия неправильны, Стив гонит ее подальше, пытаясь не обращать внимания. Потому что Баки Барнс идеальный. И, если и быть совершенно честным с самим собой, Стиву нравится то, что он делает. Нравится подчинение себе этого строптивого упрямца. Нравится, что Баки сопротивляется. И это становится главной причиной влечения к нему. Эта его жуткая, слепая тяга оставаться независимым, действуя в ущерб самому себе. Для Баки собственная гордость важнее. И именно это делает его таким особенным в глазах Стива. Он снова берет в руки телефон Баки. Еще раз удивляется, что на нем не стоит пароль, хоть и благодарен судьбе за это. Иначе, было бы куда сложнее избавиться от вопросов. Стив все еще ничего не знает о его семье, но не находит ни одного звонка от них. В сообщениях лишь редкие смс от управляющего кофейней. И еще от одного человека. Стив не заглядывал в этот диалог раньше, но теперь становится интересно. Контакт, который записан в телефоне, как Джим. Последние сообщения — лишь редкие напоминания о встрече. Ничего необычного или того, что могло бы вызвать интерес. Но одно — примерно полугодовой давности — заставляет его сжать телефон в ладони, что совершенно не помогает успокоиться и снизить зачастивший пульс: «Ты ведь знаешь, что я все еще тебя люблю?» Стиву хочется найти этого парня. Уничтожить его, стереть с лица земли, будто того и не существовало вовсе. Раньше он и не знал, что такое ревность. Не понимал, как это — считать человека полностью своим, привязывать к себе, заставляя забыть все предыдущие связи. Но сейчас… Сейчас он ревнует. Так, что костяшки на пальцах белеют от давления. Он выключает телефон. Сердце в груди бешено колотится, а в голове остается одна мысль: моё. Он хочет, чтобы Баки принадлежал только ему. Не просто хочет — он обязан сделать все, чтобы так оно и было. Он чувствует, как голова начинает раскалываться, как руки мелко трясутся, но все мысли, все чувства, кроме этой слепой ярости, вылетают за пределы сознания, и он осознает, что делает, только лишь стоя у двери в подвал. Там, где и запер Баки несколько часов назад. Когда он входит, Баки, сидящий на полу, забивается в угол — скорее инстинктивно, чем от реально ощутимой угрозы. Он не говорит ни слова, молча подходит ближе, стараясь лишний раз не пугать. Баки молчит, не смотрит в глаза, лишь пару раз дергает рукой, цепь наручников звенит, и Стив замечает, что на его запястье кроваво-красный след — не слишком серьезно, но ему, должно быть больно. — Зачем ты так? — тихо спрашивает Стив, и Баки поднимает на него взгляд, пропитанный ненавистью. От этого взгляда его холодных глаз хочется скулить, как побитая псина, но Стив держится, не проявляет ни сочувствия, ни сострадания. Лишь легко проводит кончиками пальцев по окровавленному запястью. На коже остаются красные следы. — Ты ведь не сможешь держать меня здесь вечно, — шипит Баки, и Стив в успокаивающем жесте касается его щеки, оставляя на ней кровавые разводы. — Смогу, — шепчет он, придвигаясь ближе, — смогу, пока ты сам не захочешь остаться. Тебя не станут искать. Может только тот парень, который признается тебе в любви. Но если он хоть попытается приблизится, хоть посмеет начать искать — я убью его. У Баки глаза наполняются страхом. Впервые с тех пор, как Стив его встретил. И страхом даже не за самого себя, а за кого-то другого, за того, кто не имеет на него никаких прав. — Ты псих, — шепчет Баки, отворачиваясь, пытаясь подавить в себе очередной приступ паники. Но когда Стив касается губами его щеки, перемазанной его же собственной кровью, она все же накатывает. Он зажмуривается, пытаясь отрешится ото всех ощущений, от касаний Стива на своей коже, но не выходит. Потому что его губы слишком горячие, слишком настойчивые, от такого невозможно убежать, спрятаться в себе. Свободной рукой он лишь слепо может пытаться оттолкнуть от себя Стива, что оказывается слишком уж неэффективно. Он заламывает руку, заставляя повернуться лицом к стене и встать на колени. И, когда горячие губы вновь касаются шеи, Баки еще раз силой дергает запястье, и в тот же момент чувствует острую боль, вперемешку с теплотой собственной крови, стекающей по пальцам. — Ты мой, — Стив почти рычит ему в самое ухо, и Баки вздрагивает, давит в себе болезненный стон, потому что рука болит нестерпимо, но показывать этого он не собирается, — ты мой, Барнс. И ни одна шваль не может признаваться тебе в любви. Никто не может даже смотреть в твою сторону. Потому что ты весь, целиком и полностью, должен принадлежать мне. Баки даже не успевает ничего возразить, давится криком, застрявшем в горле, потому что Стив кусает его в шею, сильно, до крови, а после зализывает место укуса языком, пока Баки судорожно пытается вдохнуть. Ему страшно, но он все еще пытается этого не показывать, все еще пытается сохранять остатки гордости, теплящиеся в груди. И, когда Стив забирается руками под его футболку, он конвульсивно дергается, пытаясь уйти от прикосновений, но делает только хуже, потому что Стив все теснее прижимает его к себе, не позволяя пошевелиться. — Ты трахнул меня, Барнс. Грубо, жестко. И выставил за дверь после. Я всю ночь думал о тебе после этого. О том, какой ты мудак, а еще о том, что когда-нибудь, я так же жестко трахну тебя. Баки не осознает до этого момента, как далеко Стив может зайти в этом безумии. Но, когда он дергает вниз его джинсы, так сильно, что пуговица отлетает в сторону, а молния чуть не рвется, он понимает все. Сейчас даже паника отступает. Остается только одна мысль — вырваться поскорее, не позволить… Но Стив уже касается его, слишком развратно и слишком пошло, его пальцы уже проникают внутрь его тела насухую, и это чертовски отвратительно и мерзко, больно, потому что Стив даже не пытается быть осторожным. Баки понимает, что безостановочно, как в бреду, повторяет одно и то же слово: «Нет», — только когда чувствует, что пальцы покидают его тело, а вместо них ко входу прижимается что-то большое и горячее, и Баки дергается сильнее от этого ощущения. Когда Стив входит в него, он кричит. Не только потому что ему слишком больно, но и потому что в этот момент что-то внутри ломается, какие-то внутренние устои трескаются, разлетаются на мелкие осколки. Он уже не сопротивляется, не пытается отстраниться. И Стив чувствует это, вжимает его в стену, начинает двигаться сильнее, жестче, даже не задумываюсь о том, что он делает. Ему самому немного больно — тугие стенки обхватывают член слишком сильно, двигаться насухую тяжело, но он продолжает. Хочет показать этим безумием, что Баки лишь его, что он не сможет больше никому отдаться, не сможет быть так близок. Он хочет, чтобы для Баки во всем мире осталось только его имя, которое он будет стонать в предоргазменной истоме, только лишь его он будет обхватывать ногами, отдаваясь целиком его прикосновениям и движениям. А потом он слышит стон Баки. Не стон удовольствия — напротив, этот звук, вырывающийся из груди пропитан болью, отчаянием и обреченностью. Стив замирает. Смотрит на запястье Баки, скованное наручниками, и видит, как от металлического браслета к тонким пальцам струятся алые ручейки крови. Стив замирает. Перестает удерживать так сильно, и понимает, что если бы Баки захотел сейчас, он бы смог его оттолкнуть. Но Баки, кажется, уже не хочет ничего. Он все так же стоит на коленях, вжимается лбом в стену и, кажется, почти не дышит, боясь хоть немного пошевелиться. Стив выходит из него, слышит судорожный выдох. Утыкается губами в шею Баки, мокрую от пота. Натягивает на него спущенные джинсы. И шепчет, долго, чувственно, задыхаясь сам от невероятного чувства потери: «Прости». Он разворачивает Баки к себе, обхватывает его лицо руками, и только сейчас замечает, что из его глаз текут слезы, размывая потеки крови на покрасневших щеках. — Прости, — Стив шепчет, едва касаясь его, боясь сломать еще больше, боясь, что этот и без того потухший взгляд может стать еще более блеклым, — я никогда больше… Не трону тебя никогда больше. Пока ты сам не захочешь. Прости. Прости. Баки поднимает на него глаза. И Стив не может выдержать этого взгляда, наполненного болью и презрением. Он опускает глаза в пол, убирает руки от его лица, больше не смея касаться. — Я тебя ненавижу, — слышит он тихое шипение. Баки забивается в угол, пытаясь быть как можно дальше. Стив поднимается на ноги. Уходит, не сказав больше ни слова. И, когда закрывает за собой дверь в подвал, опускается на пол, зарываясь пальцами в собственные волосы, оттягивая светлые пряди почти до боли. И только сейчас понимает, что натворил.