Сонет сквозь объектив

Для Стива это выглядит как идиллия, размытая и сюрреалистичная в некоторых ее проявлениях, но все же неуловимо реальная, словно мерцающие в ночи звезды, на которые любит смотреть Баки из открытого окна его спальни, выдыхая в ночь клубы все такого же неуловимо-реального белесого дыма. В их жизни царит тишина, ее звучание сейчас значит куда больше, чем миллион слов, сказанных или не высказанных за все миллионы лет существования разумного во вселенной. Стив не желает смотреть дальше, за пелену, так похожую на этот дым, что отделяет настоящее — ясное и четкое, от будущего — расплывчатого и едва различимого. Стив не хочет знать, что будет тогда. Он знает, что сейчас, в данный момент, Баки порой неуловимо касается его руки своей, или невзначай предлагает сварить кофе, и в голосе его сквозит забота. Не отчуждение и не страх — всего лишь забота, простая, невыразимая и легкая, но согревающая душу, подобно тонкой догорающей свече, чьи края оплывают от жара. И Стиву отчаянно не хочется, чтобы эта свеча когда-нибудь догорала. — Ты мне веришь? — спрашивает он однажды, когда Баки стоит у плиты, ставя на огонь турку с кофе. Он оборачивается на голос Стива, смотрит с непониманием, и все же кивает как-то рассеянно, словно не понимая, в чем собственно заключался вопрос. Стив не отводит от него взгляда, и Баки смотрит в ответ, не желая проигрывать эту игру в гляделки. — Я не хочу, чтобы ты отвечал так, как я этого жду. Ты свободен. Баки отпускает глаза в пол, но тут же поднимает взгляд обратно, смотря на этот раз несколько жестко. — Значит, я свободен в том, чтобы уйти? Стив шагает к нему навстречу. — А сам то ты хочешь этого? — тянет руку, зарываясь в его волосы, — сам хочешь уйти, забыть? Если да, то почему не сделал этого раньше? Почему не позвал кого-то из прохожих? Окна всегда открыты. Ты мог уйти тысячу раз. Баки. Он отшатывается от скользящей в волосах руки, и Стив с досадой сжимает пальцы в кулак, неохотно позволяя ему отойти на шаг назад. — Я не хочу уходить. Но и быть здесь взаперти тоже не могу, — Баки больше не смотрит ему в глаза, поворачивается к плите, хватается за ручку турки, слишком резко снимает ее с огня, так, что горячие капли попадают на пальцы. Он роняет турку и пару мгновений безэмоционально смотрит на краснеющую обожженную кожу, будто совсем не чувствует боли, а после так же резко включает воду в стоящей неподалеку раковине, выворачивает вентиль холодной воды на максимум, осторожно поднося руку под струю. Стив не видит его лица, но готов поклясться, что он сейчас морщится от боли. Он подходит ближе. Перешагивает через лужу разлитого кофе и касается плеча. Баки дергается от неожиданности, но не пытается уйти от прикосновения. — Дай посмотрю, — просит Стив, и Баки соглашается легким кивком. Поворачивается, протягивает обожженную руку к его ладоням и несмело опускает. — Прости, я все здесь приберу, — говорит он, намекая, кажется, на растекающийся по полу кофе, и Стив пропускает мимо ушей эти глупости. Он бережно осматривает его пальцы, стараясь не задевать места, где кожа выглядит особенно покрасневшей, и лишь через минуту замечает, что Баки пристально смотрит на него, кажется, забыв о боли или же совсем не обращая на нее внимания. — Я не хочу уходить, — повторяет он недавно сказанные слова, и Стив чувствует, как горячие пальцы сжимают его руку. На краю сознания мелькает мысль, что, должно быть, это невероятно больно, но Баки смотрит в глаза, не позволяя думать ни о чем, не позволяя отвести взгляда. — Я не хочу уходить от тебя. Он шагает ближе. Прижимается почти вплотную, не дает отстраниться. Сам толкает Стива к стоящему позади них столу и сам целует, впервые так отчаянно и обреченно, будто не видит иного выхода, будто без этого не протянет и секунды, как выброшенная на берег рыба без воды. И Стив теряется. В этом поцелуе, в этом мгновении, в Баки, который прижимает его всем своим телом к краю стола. Он сам сжимает пальцы на его руке, чувствует, как от этого Баки судорожно втягивает воздух полуоткрытым ртом, отстранившись всего на мгновение, чтобы уже через секунду поцеловать его снова. Стив теряется, и шепчет в краткие секунды между поцелуями: — Я люблю тебя. Так сильно тебя люблю. И натыкается на совершенно неискреннее: — Я тебя ненавижу. Хоть в том, как он шепчет это, зажмурив глаза, приоткрыв искусанные красные губы, в том, как прижимается к Стиву, будто боясь отстраниться, читается совсем другое. Но сейчас все это неважно. Они целуются посреди его кухни, солнце бьет сквозь окно, и слепит даже сквозь закрытые веки, остро пахнет кофе и чем-то еще. Домашним и теплым. Родным. Сигаретами и утренней свежестью. И Стив понимает — это запах Баки, которым пропитался его дом, которым пропитался он сам, который теперь будет преследовать его, как бы далеко они не оказались друг от друга. Они целуются посреди его кухни, а после долго стоят, молча смотря друг другу в глаза, и это оказывается важнее каждого произнесенного и невысказанного за всю вечность мироздания слова.

***

У Баки перевязаны пальцы на правой руке, и уже второй вечер проходит в тишине. Стив скучает по его музыке, но признает ценность этого времени, когда ничего не отвлекает, ничего не мешает им быть самими собой, без ширм и недомолвок, без немой игры в образы. Они говорят. Первое время — короткими фразами, опасаясь неловкости сказанного, зажимаясь в затянувшемся молчании, как в тисках, сковывающих своими невидимыми лапами любые попытки контакта. Но после — все смелее, и Стиву приятно видеть улыбку, касающуюся своими лучами губ Баки, когда он рассказывает какие-нибудь глупые забавные истории из журналистской практики или корпоративной рутины Таймса. Рассказывает, как они с Нат долго подбирались к влиятельному акционеру одной из ведущих фирм Нью-Йорка, пытаясь удостоиться хоть пары комментариев о его работе, но без толку. — Два месяца работы, и ноль результата. И тогда Наташа просто проследила за ним и заехала в бар, в котором этот сноб остановился одним вечером и подсела к нему за столик, искренне изображая удивление «случайной» встрече. А я целый час не мог дозвониться до нее и предупредить, что это заведение на самом деле было гей-клубом. Баки смеется, Стив видит это впервые и засматривается на это искреннее, почти детское выражение на его лице. Баки замечает это и смущается на мгновение, отворачивается и, не смотря в глаза, спрашивает: — И что было дальше? — А дальше они с Наташей уехали вместе. И сколько бы я ее не спрашивал, она отказывалась говорить мне, как она смогла уломать клиента подобного клуба уехать вместе с девушкой после часа общения. Но статья получилась грандиозной. Для нас, естественно. Мы получили премию, а господин акционер штраф на несколько сотен тысяч за неуплату налогов и еще кучу мелких правонарушений. Наташа не была бы Наташей, если бы перестала пользоваться своим обаянием при выяснении скандальных деталей. Баки снова улыбается. Придвигается ближе к Стиву, который сидит на противоположном от него краю дивана, заглядывает ему в глаза и спрашивает: — Она тебе дорога? Знаешь, моим первым впечатлением о тебе было то, что ты не особо то ладишь с людьми. — Наташа — хороший друг. И я очень многим ей обязан. И, возможно, она единственная, кто смог вытерпеть все аспекты моего характера столь долго. Баки молчит, но на этот раз молчание не давит. Они просто смотрят друг другу в глаза, пытаясь понять, что у каждого на душе, пытаясь осмыслить, что происходит между ними, и как им обоим жить с этим знанием, с этими новыми, совершенно незнакомыми отношениями. Баки не знает, что он чувствует и чего ожидает. Не понимает, как поступать и что делать с теми давяще-тяжелыми ощущениями в районе сердца, прямо за ребрами, когда Стив прикасается к нему, когда весь его мир рушится вокруг, а он поддается этому разрушению, не противясь, хоть изначально и хотел лишь этого — дождаться того мгновения стабильности в этой абсолютной разрухе, чтобы суметь вырваться. Но сейчас это желание ускользает, тает вместе со страхом и отвращением, от которых не остается и следа. А Стив не может понять, как за такое короткое время простое и понятное ему желание обладания и подчинения перетекло в это совершенное безумие, от которого не скрыться и не спрятаться, о котором хочется кричать и заламывать руки от чужеродности происходящего. Слова, которые он совсем недавно говорил Баки — забытые слова, которые так долго не применялись им по отношению хоть к кому-то сейчас набатом звучат в голове, не желая затихать. И это страшно, но в то же время прекрасно, как пламя, бушующее и чарующее своей мощью и красотой. — Ты мне веришь? — повторяет Стив вопрос, на который Баки так и не дал ответа, и тот отводит взгляд, не желая отвечать, — понимаю, — сам говорит он тихо, легко касаясь забинтованных пальцев, — Завтра мне придется уйти. Наташа не может прикрывать меня больше, нужно возвращаться к работе. — Она знала? — спрашивает Баки, опасаясь услышать ответ, и когда слышит тихое «нет» облегченно выдыхает. — Я не хотел впутывать ее в… — Стив запинается. — Во все это. Я понял, — голос звучит резче, чем он предполагал, и в качестве извинения Баки сжимает его руку своей, будто показывая, что он не злится уже, — ты ведь хороший человек, Стив. Под всей этой коркой самовлюбленности и жесткости. Ты можешь любить, можешь заботиться. И я буду здесь, когда ты вернешься завтра. Ты мне веришь? И теперь Стив не может ответить на этот простой вопрос, который сам же и задал.

***

Баки провожает его поцелуем в щеку и долгим пронзительным взглядом, в котором читается все тот же вопрос. Ты мне веришь? И он видит, что Стив пытается, пытается изо всех сил поверить ему, но безрезультатно. В его глазах скользит все та же тревожная настороженность озлобленного, загнанного зверя, чья добыча оказалась таким же хищником. Баки его понимает. Потому что сам не может быть уверенным в том, стоит ли Стиву довериться ему. Потому что не знает сам, будет ли он все еще здесь, в этом доме, когда Стив вернется. Он смотрит вслед удаляющейся машине и пытается понять, осознать, хотя бы в голове, что нужно (что правильно) делать дальше, как поступать, чтобы быть честным прежде всего перед самим собой. Он оказывается наедине со своими мыслями сомнениями и страхами, заточенный в четырех стенах, хоть выход всегда открыт, хоть дверь не заперта и в любой момент можно выйти и идти, так долго, как только возможно. Так далеко, что никто и никогда не сможет его отыскать. Он выходит на крыльцо. Вдыхает свежий воздух. Выкуривает сигарету. За ней еще одну, и третью, четвертую — до, кажется, шестой, после которой голова начинает неприятно кружиться. Он на перепутье перед открытой дверью и миром, в котором все просто и правильно, в котором все по-прежнему. И он захлопывает эту дверь, оказываясь в объятиях просторного светлого дома, в котором слишком много воспоминаний, которые калечат и ранят изнутри. Но в котором за последние дни стало намного уютнее и теплее чем в его крохотной студии, пустой и холодной осенними вечерами.

***

Стив не слышит, о чем говорят на совещании. Поглядывает на часы, пытаясь заставить минутную стрелку бежать быстрее, рассеянно кивает на все предложения и отрицательно качает головой на обеспокоенный взгляд Нат через весь конференц-зал. Ему придется объясниться перед ней. Когда-нибудь в другой раз, не сегодня. Не сейчас, когда нервы на пределе и хочется поскорее вырваться из этого душного зала, развязать душащий горло галстук и на всех порах мчаться домой. Чтобы убедиться… В чем-то точно придется убедиться. Либо в том, что Баки оставил его и притворялся все это время, лишь опасаясь за собственную безопасность, либо в том, что все его слова — правда, в том, что в его жизни наконец-то появился человек, которому можно безоговорочно довериться во всем, даже в вопросах сердца. До конца рабочего дня пятнадцать минут, и это совещание кажется бесконечным настолько, что когда объявляют о его завершении, Стив срывается с места, и быстрым шагом направляется к лифту, пытаясь не сорваться на бег. Слышит стук каблуков у себя за спиной, и молится всем известным богам, чтобы Нат не успела зайти в кабину вслед за ним. Но она успевает. Они проезжают несколько этажей в тишине, а потом она жмет на кнопку остановки лифта, и Стив понимает, что от разговора ему не отвертеться. — Нат, прошу, не сейчас, — просит он, и, кажется, производит нужный эффект, потому что она тянет к нему руки, обнимает слишком по-матерински заботливо и говорит тихо: — Я знаю, что сейчас ничего из тебя не вытащу, Роджерс. Но нам нужно будет поговорить. Обо всем, что с тобой происходит. Иди домой, разбирайся со всеми проблемами, и зови меня, если не будешь справляться. Ты знаешь… — Что ты всегда рядом. Знаю, Нат. Но не сейчас. Я обо всем расскажу тебе. Но пока я и сам ничего не понимаю. Наташа вновь жмет на кнопку. Лифт едет вниз, и больше они не говорят. Стив обнимает ее у выхода, идет к машине, и краем глаза видит, как она продолжает обеспокоенно смотреть на него. И в этот момент становится стыдно. Потому что до этого момента он и правда не понимал, что в его жизни есть человек, который всегда будет рядом. Всегда поддержит, всегда найдет нужные слова. Но об этом он подумает позже. Слова благодарности найдет позже. Сейчас — только Баки, и ни о чем другом думать не выходит.

***

Он кидается ему на шею с порога, и Стив едва успевает ухватиться за дверной косяк, чтобы не упасть, потому что Баки что-то беспорядочно шепчет, не отпуская, не отстраняясь ни на миллиметр, не позволяя вдохнуть полной грудью. И только спустя минуту ему удается разобрать это тихое непрекращающееся: — Ненавижу тебя, ненавижу… — Я тоже тебя люблю, — прерывает его Стив, и ловит потрясенный взгляд Баки, направленный прямо в глаза, словно тот смотрит в самую душу, читает мысли, и пытается осмыслить все происходящее. — Я здесь, — наконец шепчет он, — я с тобой. И Стив кивает, обнимая его, закрывая глаза и слепо целуя в щеку, но Баки сам обхватывает руками его голову, целует в губы так яростно и отчаянно, что у Стива голова кружится и дыхание перехватывает. Он чувствует, как Баки затаскивает его внутрь, слышит, как за спиной хлопает входная дверь, ощущает спиной ее рельефную деревянную поверхность, но все еще не может открыть глаза, чтобы поверить, что это все происходит с ним и сейчас. И все же распахивает их, когда Баки дергает ворот его рубашки, отрывая пуговицы. Они стучат по половицам, закатываясь под тумбочки и шкафы, но сейчас на это плевать. Он хватает его за руки, пытаясь остановить, но не выходит. Баки вновь утягивает его в это безумие бесконечных поцелуев, от которых голова идет кругом и хочется остановить время, лишь бы этот миг длился вечность. — Нет! Стой, прошу. Баки останавливается. Смотрит как-то обиженно-вопросительно, словно не понимая, почему Стив не позволил ему продолжить. Тот все еще крепко держит его запястья, надеясь, что на них не останется синяков. Эти прекрасные руки и так слишком пострадали по его вине. — Не здесь, — поясняет он, — хочу, чтобы на этот раз все было правильно. — У нас с тобой все изначально неправильно, — шепчет Баки и вновь тянется к его губам, и Стив сдается. Позволяет делать все, что ему захочется, позволяет стаскивать с себя одежду, в то время как сам пытается подтолкнуть его к гостинной. Они запинаются на пороге, падают на мягкий ковер. Завтра от этого будут синяки на коленях, локтях и спине, завтра возможно все тело будет болеть, но сейчас не важно. Боль не чувствуется, лишь делает ощущения острее, Баки успевает к этому времени стащить со Стива рубашку и расстегнуть его джинсы, и сейчас, устроившись сверху и уперевшись коленями по обе стороны от его бедер, выцеловывает ключицы, вцепившись ладонями в плечи. Стив гладит его по волосам. Ему хотелось бы, чтобы все было по другому, без лишней резкости и напора, но Баки ведет сам, Баки делает так, как ему хочется, и Стиву нравится это. Нравится ощущать себя нужным настолько, нравится, что Баки не может сдерживаться в этот момент рядом с ним. Он аккуратно снимает с него свою же футболку — в последнее время Баки часто надевает его вещи — откидывает ее в сторону и ведет ладонями по обнаженным плечам, царапает спину, гладит бедра. Баки в его руках выгибается от этих прикосновений, словно изголодавшийся по ласке зверь, и, когда он прижимается грудью к его груди, Стиву становится мало этих прикосновений, мало этой невинной близости. Хочется больше, острее, до звезд перед глазами и сорванного голоса. — Как ты хочешь.? — Просто возьми, — Баки стонет ему в ухо, прижимаясь всем телом, и Стив выполняет его просьбу. Обнимает за спину и перекатывается по ковру, оказываясь сверху между его разведенных ног. Сам целует, медленно, как хотел с самого начала, не позволяя Баки перехватывать инициативу. Снимает с него порванные домашние джинсы вместе с бельем, чувствует, как Баки дрожит под ним, как в то же время тянется за прикосновениями. Стив целует его еще раз, на этот раз мимолетно, ту же спускаясь поцелуями к шее, груди, проходится языком по чувствительным соскам, на периферии сознания слыша тихие стоны. — Пожалуйста, — Баки просит, почти умоляет, и Стив не может отказать ему. Тянется пальцами к его губам, и он покорно вбирает их в рот, смачивая слюной. Не лучшая смазка, но искать что-то более подходящее сейчас не время. В следующий раз все будет по его, Стива, правилам. На широкой кровати, медленно и неторопливо, чтобы наслаждаться друг другом всю ночь. Но сейчас все кажется и без того правильным, и без того идеальным. Баки стонет, когда Стив растягивает его, неторопливо настолько, насколько хватает выдержки. Но когда Баки сам начинает насаживаться на его пальцы, нетерпеливо двигая бедрами навстречу, последние ее капли покидают его, оставляя место срывающей голову страсти. Он входит в него одним движением, губами ловя громкий стон. Чувствует, как ноги Баки скользят по его спине, как он пытается начать двигаться сам, в то время как Стив дает ему время привыкнуть. — Ну же, — шепчет он, — прошу, Стив. Он произносит его имя на выдохе, полустоном, и это не может быть настолько развязным и пошлым, но Баки сейчас — воплощение порока. Стив срывается. Принимает его правила, его импульсивность и грубость, резкость и чувственность. Баки обнимает его за шею, стонет в ухо так развратно, что никакого самоконтроля не остается — только безумный, дикий темп, только звезды перед глазами и только эти прекрасные стоны в голове. — Я ненавижу тебя, — Баки говорит шепотом, потому что голоса не остается, чтобы произнести это громче, — ненавижу. Стив сжимает его в объятиях, целует в шею, почти кусает, оставляя яркую метку, вбивается в его тело особенно сильно, и Баки под ним дрожит от удовольствия, сжимается вокруг его члена слишком сильно, так, что Стив не сдерживается вслед за ним, кончает, едва сумев удержаться на локтях, чтобы не упасть, придавив своим весом. У Баки дрожат ресницы, в уголках глаз капли слез, но он улыбается, когда Стив целует его, легко и нежно. — Я тоже тебя люблю, — наконец отвечает он. — Ты мне веришь? — Баки спрашивает, не открывая глаз, — надеюсь, что да. Потому что я верю тебе.