Сонет сквозь объектив

К Наташе на следующий день они так и не доехали. Баки не понимал, а Стив не хотел объяснять своего нежелания впускать его в круг своих друзей, нежелания сделать Баки хоть немного ближе к той жизни, которая была у него за пределами этих четырех стен. Это раздражало, пугало, выводило из себя настолько, что любой разговор на эту тему сводился к ссоре. Баки говорил себе, что привыкнет к этому. Пытался убедиться в том, что это лишь одна из многих причуд Стива, на которые лучше не обращать внимания. Но… Стив уходил с утра, возвращался вечером с букетом роз, которые Баки ненавидел всей душой, бутылкой дорогого вина, которое на вкус было настолько же отвратительным, насколько завышенной была цена на него. Они ходили в театры, иногда проводили вечера в барах. И не слова о том, что происходит за пределами их отношений. Ни слова о том, может ли Баки начать новую жизнь. Вне этого уже успевшего стать ненавистным дома. Стив умел переводить разговор. Умел сделать так, что Баки забывал обо всем на свете. Потому что, да, черт возьми, он был влюбленным идиотом, невероятно зависимым от прикосновений человека, к которому не должен испытывать ничего, кроме ненависти и отвращения. Но и об этом они не говорили. Чистая идиллия, которую можно разрушить лишь только притронувшись к невидимой негласной черте. За которую переступить так страшно, но необходимо. — Мы не можем так жить. Голова Баки лежит у Стива на коленях, тот лениво перебирает его волосы, глядя на то, как за окном кружат снежинки. Баки чувствует, как пальцы в его волосах напрягаются, чувствует зарождающиеся в воздухе электрические разряды, но не хочет отступать. Он ненавидит этот дом, эту гостинную, ненавидит все, что связанно с его вынужденным заточением здесь. Именно потому что сейчас ощущает иллюзию свободы — тронь, и растает, как эти кружащиеся за окном снежинки, как только упадут на раскрытую ладонь. Эта иллюзия, которую он сам для себя сотворил, полюбив, привязав себя, отдав полностью тому человеку, к которому не должно быть доверия. Не должно быть любви. Но она есть. Иррациональная, странная и сумасшедшая. Слишком сильная, чтобы гореть долго, не выжигая весь воздух вокруг себя. И сейчас Баки отчаянно боится, что это чувство в коконе четырех стен слишком быстро сожжет его изнутри, оставляя лишь угли от его и без того искалеченного существования. — Мы не можем так, Стив, — повторяет он после минутного молчания, поднимаясь с его коленей. Стив на него не смотрит. Не отводит сосредоточенного взгляда от окна. И Баки ждет. Потому что рано или поздно ему придется ответить. Придется выбраться из окружающего его молчания, сковывающего подобно ледяным цепям. Иначе… Даже думать не хочется о том, что будет, не пойми он этого. — Я боюсь тебя отпускать. Он этих слов становится не по себе. Становится страшно, становится так откровенно обидно за недоверие. За слепое желание обладать, не давая ничего взамен. — Ты не отпускаешь, — Баки пытается, чтобы его голос звучал убедительно, берет ладони Стива в свои, пытаясь успокоить, не переводить это шаткое равновесие в очередную ссору, — Но я хочу знать больше о тебе. И хочу начать жить в твоем мире, не отпуская при этом того, что было до того, как… — его голос срывается, и он прилагает столько усилий, чтобы продолжить говорить, что Стив, замечая это, перехватывает его запястья, успокаивающе поглаживая их, — До того, как я встретил тебя. Это не значит, что я хочу быть дальше от тебя, и не значит, что между нами что-то изменится. Только нормальная жизнь, в которой главное место все равно будешь занимать ты. Стив молчит. Не смотрит ему в глаза, не отвечает ничего на это. А потом резко встает с дивана, так, что Баки неосознанно отскакивает от него, и уходит на кухню. Слышится его голос. Будто он говорит с кем-то по телефону, постукивание ногтей о столешницу. И Баки понятия не имеет, как реагировать на все это, думает о том, что следует прийти к нему, успокоить, сказать, что ему жаль и они могут поговорить об этом позже. Но Стив возвращается сам. Выглядит виноватым, немного задумчивым, выглядит слишком уязвимым, каким Баки не видел его никогда. — Послезавтра сочельник, — говорит он, и Баки понимает, насколько сильно потерялся во времени за всем этим безумием. Но следующая фраза заставляет его забыть об этом, потому что Стив, слегка закатив глаза, говорит: — И мы празднуем вместе с Нат. Ты, я и она со своим парнем. Если это пройдет отвратительно, то знай, что это было твое желание быть ближе к моей жизни. Баки приподнимает брови от удивления, и, видя на лице Стива выражение невероятного раздражения ситуацией, наконец, смеется совершенно искренне. Потому что так оно и должно быть. Потому что он счастлив. И, уверен, Стив будет так же счастлив, когда поймет, что волноваться не о чем. С остальным они разберутся позже. А сейчас — не важно. Потому что Баки любит Стива, любит Рождество, и заставит, просто обязан заставить этого недовольного собственника быть счастливым в этот день.

***

Наташа открывает дверь и тут же втаскивает Баки за руку в свой дом, бросая на ходу Стиву: — Ты и сам дорогу знаешь! Баки отмечает, что она невероятно красивая, даже так по-домашнему одетая в теплый свитер и темные джинсы, с длинными волнистыми волосами, затянутыми в хвост и почти без косметики. Он понимает, что Наташа из тех людей, кто готовы открыться всем, кто им симпатичен, без стеснения и лишнего пафоса. Она простая, и в то же время невероятно прекрасная. И в доме у нее так уютно и тепло, что Баки даже не чувствует скованности от того, что его так бесцеремонно утягивает за собой почти незнакомая женщина. Он чувствует себя счастливым. От того, что такой человек, как Нат, есть в жизни Стива, от того, что знает, что сам Стив сейчас где-то за его спиной, рядом, готов в любой момент обнять за плечи. От того, что чувствует себя на своем месте. Наконец. — Знаешь, Джеймс, он невыносимый, — он пропускает половину ее монолога, но улавливает смысл, понимает, что она жалуется на Стива и на то, как долго он не желал знакомить его с ней, смеется. — Если я успел хорошо узнать его, то лишь могу попросить, чтобы ты не злилась на него. Он жуткий собственник. — Это-то я как раз поняла, — смеется Наташа, — И да, у меня тоже есть тот, с кем нужно вас познакомить. — Ты о своем парне, с которым… — Стив нагоняет из уже в гостинной, где все светиться от огней рождественских гирлянд. Наташа смотрит на него укоризненно, обещает Баки рассказать эту историю однажды, или, может быть, прямо сейчас, как получится. — И да, Роджерс, о том парне, который чуть не бросил меня на приеме, потому что ты — настоящая сволочь, не думающая о других. — Я извинился за это сотню раз, — Стив закатывает глаза, когда Наташа передразнивает эту фразу, и уходит на кухню, бросив что-то вроде: — Располагайтесь, мальчики! И следите за дверью, он должен скоро прийти. Баки оглядывается по сторонам, обводит взглядом огромную шикарную елку у окна, украшенный еловыми веточками камин, в котором негромко потрескивает огонь. Ему это напоминает дом его родителей когда-то в детстве, когда он все еще верил в рождественские сказки. Стив обнимает его со спины, шепчет негромко: — Надеюсь, тебя не смущает все это. — Все прекрасно. Наташа прекрасна, и вечер начался просто чудесно, — он замолкает, и через пару мгновений говорит, тише, чем следует, но он уверен, Стив его услышит, — Спасибо. Он зарывается пальцами в его волосы, повернувшись лицом, целует коротко в губы, совсем невинно, но Стив не позволяет ему отстраниться, когда он хочет, продолжая медленно проводить губами по его губам. — Не за что, — шепчет он ему в губы, снова целуя, на этот раз более настойчиво. Баки не против. Его не смущает, что в комнату может в любой момент войти Наташа, потому что точно знает — она поймет, посмеется и он будет знать, что в этом доме ему не перед кем скрываться. — Сказала же вам, следить за дверью! Наташа все-таки выбегает из кухни, но не обращает на них никакого внимания, распускает узел на волосах, позволяя им рассыпаться по плечам. И Баки смеется в губы Стива, понимая, что они совершенно не замечали трели дверного звонка. Стив улыбается ему в ответ. — Прямо знакомство с родителями, не находишь? — спрашивает он, отстраняясь, и обнимая Баки за плечи. — Обоюдостороннее, — отмечает тот, видя, как Нат нервничает открывая дверь.

***

То, как Наташа смотрит на Т’Чаллу, заставляет Баки улыбаться. Она представляет им своего парня, шутит, что со Стивом они уже знакомы, на что тот закатывает глаза, и Баки за это толкает его в бок. И вечер продолжается. С той же веселой нотой, с теми же семейными и теплыми эмоциями. Когда Баки говорит, что хочет курить, Наташа выгоняет его на улицу, сказав, что в ее доме никогда не курили и не будут курить, и Т’Чалла, что-то прошептав ей, выходит вместе с ним на крыльцо. — Не угостишь сигаретой? — спрашивает он, и Баки протягивает ему пачку, а после щелкает зажигалкой, давая прикурить. Они молчат, ощущая небольшую неловкость, но Баки нарушает эту тишину. Ему не хватало общения все эти месяцы. Не хватало людей вокруг, и сейчас, он просто может быть открытым для новых людей, и это кажется чем-то необычным. — Наташа ведь ненавидит запах сигарет, — говорит он, и Т’Чалла улыбается на эти слова. Улыбка у него открытая и теплая, не заигрывающая, чуть более естественная, чем у Наташи. И сам он — полная ее противоположность — спокойный ровный голос, некоторая скупость на эмоции, что не мешает ему выглядеть столь же искренним, как и его девушка. — Я пытался бросить, когда мы начали встречаться. Но Наташа не из тех, кто будет менять тебя, потому что ей так хочется. — Она невероятная, — соглашается Баки, и тут же осекается, — Не то, что бы я… — Успокойся, я знаю, что ты не имел ввиду ничего такого. Я вижу, как ты смотришь на этого парня, и то, как он смотрит на тебя. И это лучшее доказательство того, что на Наташу никто не претендует. Они единогласно решают выкурить еще по одной сигарете, и Баки, смотря на летающие в воздухе снежинки, задумчиво говорит: — Я так мало знал о жизни Стива, и он не пускал меня в нее так долго. И сейчас я не понимаю, почему. С вами двумя, с ним рядом я чувствую, что наконец нашел свое место в мире. Что не ошибся, когда… — он осекается, зная, что ни к чему затевать разговор не тему их со Стивом знакомства. Но Т’Чалла обходит его заминку, понимая, что что-то в его монологе зашло не туда, куда нужно. — Это всегда не просто. Нат говорила мне, что у него нет никого, кроме работы. Ну, и тебя, теперь. И, если ты важен для него, он может опасаться, как ты воспримешь то, что он любит, людей, с которыми он был близок. А, насколько я знаю, с Наташей они через многое прошли вместе. Просто дай ему время. Баки кивает. Понимает каждое слово, наконец, осознавая, почему Стив вел себя так, почему не хотел знакомить его с Наташей, почему не впускал в свою жизнь. Для него самого никогда не существовало таких людей, которые становились особенно близки, на чье мнение не было бы плевать. Но в любом случае непонимание чувств Стива теперь начинает казаться ему абсурдным и глупым. — Не грузи голову, — Т’Чалла прерывает его самокопания, — я понимаю это, потому что знал, как волновалась Нат перед этим вечером. Но все ведь в порядке. И поводов для страха больше нет. Баки кивает, делает последнюю затяжку и отбрасывает сигарету. — Я рад знакомству, — искренне говорит он, и с радостью ловит взглядом понимающую улыбку Т’Чаллы, открывающего перед ним дверь в дом.

***

Наташа в Рождественских оленьих рожках, которые она безуспешно пыталась минут пятнадцать нацепить на Стива, выглядит совсем не той шикарной и серьезной женщиной, какой Баки увидел ее впервые на том самом приеме — эту историю она все же успела рассказать во всех красках. Они сидят на ковре в гостинной, Нат опирается спиной на грудь Т’Чаллы, который бережно обнимает ее за талию, Стив растягивается на полу, положив голову Баки на колени, и все это, весь этот вечер, кажется таким теплым и уютным, под потрескивание камина, тихое звучание рождественских песен из музыкального центра и разговоры о жизни. В какой-то момент, когда до полуночи остается всего каких-то пять минут, Т’Чалла мягко отстраняет Наташу от себя, и, отвечая на ее вопросительный взгляд, обращается ко всем в комнате, хоть и смотрит только лишь на нее одну: — Я долго пытался найти подходящий момент, и, когда мы все здесь, это кажется вполне уместным. Но все становится понятно без слов, когда Т’Чалла встает перед ней на одно колено, смотрит в глаза и говорит, что-то, чего Баки не слышит. Лишь обрывок фразы, от которой становится так радостно за этих двоих: — Хочу, чтобы мы были вместе. Навсегда. Наташа замирает. С пораженным выражением лица и слезами в глазах. Тишина затягивается, а она молчит, то ли не понимая, что сейчас произошло, то ли не зная, как реагировать на это. Стив поднимается с пола, садится рядом с Баки и пытаясь не нарушить этого момента, тихо говорит: — Если ты не скажешь да, Нат, то ты просто идиотка. Она, наконец, отмирает. Улыбается сквозь слезы. — Заткнись, заткнись, Роджерс. Иначе ты будешь подружкой невесты на нашей свадьбе, и будь уверен, я наряжу тебя в самое ужасное платье, которое только существует в мире. — Это значит да? — Т’Чталла перед ней все еще неотрывно следит за ее реакцией. — Да. Где-то на улице взрываются фейерверки. На часах ровно полночь. И, глядя на то, как Наташа, вытирая слезы, целует своего уже-жениха, Баки готов отдать все за то, чтобы в его жизни все сложилось именно так, как сложилось. Не иначе. Потому что сейчас он невероятно счастлив от того, что находится здесь, видит счастье людей, которые, как он надеется, станут для него хорошими друзьями. Потому что сейчас он рядом со Стивом, который насмешливо говорит ему на ухо: — С Рождеством, что ли? — Пошел к черту, если не считаешь их самой прекрасной парой в мире, — отмахивается он, глядя на то, как Т’Чалла шепчет что-то успокаивающее Наташе на ухо, и она улыбается, выглядит совершенно счастливой. Невероятно красивой даже с заплаканными глазами и потекшей от этого тушью. — Если только самой красивой сразу после нас с тобой. — С Рождеством, придурок. Баки счастлив. От того, что Стив обнимает его за плечи. От того, что это — лучшее Рождество в его жизни. Когда чудеса действительно реальны.