Сонет сквозь объектив

Непривычно видеть ее такой. Стив не дожидается следующего дня, потому что если с Наташей что-то случилось, он обязан помочь ей сейчас. Обязан быть рядом. И, когда она открывает ему дверь, все еще заплаканная, разбитая, первое, что он делает — прижимает ее к своей груди, потому что Нат не плачет просто так. Никогда не показывает своих слабостей без причины. И, кто бы ни заставил ее плакать, Стив уверен — он сможет задушить его голыми руками. Наташа льнет к нему, доверительно, осторожно, и всхлипывает на его плече. Видеть ее такой больно. — Все хорошо, успокойся, все хорошо. Сейчас ты расскажешь мне… Он не успевает договорить, потому что Нат отскакивает от него, как от раскаленных добела углев, смотрит как-то обреченно злобно, разочарованно. И бьет раскрытой ладонью по лицу. Не сильно — Стив знает, Нат может и сильнее, но щека все равно горит. — Выметайся из моего дома, — она шипит, как дикая кошка, которая вот-вот вцепится ему в глотку, — выметайся, или, обещаю, что твое лицо больше никогда не будет таким же милым, как сейчас. Стив смотрит на нее, в ее бешеные красные глаза, полные злобы и грусти. Она смотрит как старшая сестра, которую он, почему-то, разочаровал. И Стив понятия не имеет, что он мог сделать, чтобы заслужить этот взгляд. Но он не спрашивает. Послушно спускается со ступеней ее дома, все еще смотря на нее, и видит, как она провожает его взглядом, и на ее лице столько боли, сколько он никогда не видел в ней. По пути домой он не может выкинуть этот взгляд из головы. Все чувства, все эмоции смешиваются в единый тугой комок ненависти к себе, раздражения и страха. За то, что он снова может причинить боль Баки, за то, что тот не сможет его простить за уже совершенное. Он совершенно точно знает, что не все в порядке, понимает, что с такими мыслями впору лежать в какой-нибудь психиатрической клинике, связанным по рукам и ногам, чтобы не причинить боли никому. Желание обладать. Желание быть единственным человеком в жизни того, кто становится смыслом — все это неправильно, отвратительно и по-сумасшедшему глупо. Но эти мысли не желают уходить у него из головы, как бы он не старался. Он видит, как за окном машины проносятся зеркальные окна высоток, витрины магазинов, и все это кажется совершенно лишним, лишенным всякого смысла, потому что смысл его существования уже давно ясен, как день. Становится бессмысленным все — сгущающиеся тучи, моросящий дождь, который мелкими брызгами оседает на лобовом стекле, преграждая обзор. Дворники маячат туда-сюда, и Стив не видит этого. Он разбит, сломлен непониманием своих действий и поступков в прошлом, он совершенно дезориентирован внезапным пониманием свалившегося на голову счастья, которое он не заслужил и уже никогда не заслужит. Он даже не замечает, как глушит мотор и выходит из машины, подъехав к дому, не замечает, что уже около десяти минут стоит у крыльца, и дождь все усиливается, превращаясь в настоящий ливень. Его одежда промокает насквозь, и капли дождя стекают по лицу. Руки дрожат от холода, который он совсем не ощущает. Потому что ощущать что-то — это не для таких психопатов, как он. Так он решает для себя, когда смотрит на посиневшую кожу на тыльной стороне ладоней. В головы мечутся мысли: одни безумные, другие хрупкие и нежные, как ландыши весной, третьи — слишком печальные, такие задерживаются в голове надолго, заставляют думать о том, о чем думать не хочется совершенно. Он смотрит на входную дверь, и понимает, что ненавидит этот дом всем сердцем. С ним связано все самое отвратительное в его жизни, самое безумное и мерзкое. И, когда он все же идет к двери, он думает лишь о том, что совершенно не знает, что делать дальше. Потому как вся жизнь поделились на сплошное «до» и «после». Жизнь до и после встречи с Баки. До и после этой безумной, неправильной любви. Которую совершенно нельзя выражать так, как это делал он. Он хочет войти в дом, обнять единственного человека, который делает его мир чуточку светлее, озаряет его путь во тьме всего сумасшествия, но, когда открывает дверь, понимает, что не может. Потому что чувство вины сильнее. — Баки? Он зовет его, прислушивается, слышит музыку, доносящуюся из гостинной. Что-то новое, совсем незнакомое, кажется, он снова сел за сочинение. Стив никогда не говорил, но музыка Баки волшебна. Она чудесным образом передает каждую эмоцию, что он испытывает, каждое переживание. И сейчас она тревожная. Напряженная. Так, будто в душе у Баки натянутая струна, что вот-вот лопнет под давлением. Подойти и обнять. Не причинить боль. Стив подходит ближе, кладет ладони Баки на плечи, и тот даже не вздрагивает. Не оборачивается, будто присутствие Стива в личном пространстве его ничуть не трогает. — Я скучал. Баки молчит, не отрывает пальцев от клавиш. Его плечи напряжены, и музыка, льющаяся из под рук в таком же напряжении, как и он сам. А потом, Стив замечает следы ногтей на его правой руке. Глубокие ссадины, пропарывающие кожу, уже покрытые засохшей пленочкой. И Стив понимает. Частички мозаики складываются в единое целое, образуя целый витраж. Он понимает. Буквально видит все, что было скрыто от него. Утренний разговор с Наташей. Его собственные слова: Я могу навредить ему. Ее заплаканные глаза, злость во взгляде и разочарование, глубокое и всеобъемлющее. И теперь — царапины на руках Баки. Все очевидно, как день. Он накрывает ладони Баки своими, и только тогда тот прекращает свою игру. — Ты не говорил с ней, да? Пожалуйста, скажи мне, что… Стив не видит его лица, но чувствует, что Баки напрягается в его руках, как пойманная в тиски птица. — Баки, ответь мне. — Ты не должен был знать, — только и отвечает он. Выпутывается из рук Стива, и как-то нервно отходит к окну. Достает из заднего кармана мятую пачку сигарет. Закуривает, даже не взглянув в его сторону. — Зачем? Стив и правда не понимает. Он хочет подойти к Баки, посмотреть в его глаза. Но злость, зарождающаяся внутри, пересиливает. — Зачем? — В его голосе слышен нервный смешок, он затягивается слишком глубоко, кашляет от дыма, обжигающего легкие, и это кашель перерастает в смех, уже истеричный, — серьезно, Стив, ты спрашиваешь, зачем? Баки отходит от окна, садится на диван, стряхивает пепел прямо на ковер, и смотрит. Так, будто Стив упускает какую-то важную деталь, и Баки ожидает, что тот поймет. Напутствует, подталкивает к правильному ответу, как маленького ребенка. Но Стив молчит. — Потому что моя жизнь летит к чертям. Потому что ты забрал у меня все, что только мог забрать. Я думал, что это любовь, Стив. И это правда она. Я люблю тебя. Но когда я понял, осознал, что мир меняется вокруг меня, когда я увидел эти перемены — вся моя прошлая жизнь до тебя сейчас осталась в какой-то другой реальности. И меня в нее уже не впустят. Я любил свою жизнь, и ты отнял ее у меня. Он тушит сигарету о кожаную обивку дивана, оставляя на безупречной гладкой поверхности черную прогалину. — Ты не любишь, Стив. Ты хочешь обладать. Безраздельно, единолично. Стив смотрит на него. Он понимает, что Баки прав. Что не имеет ни малейшего права на свои действия и поступки, не имеет ни малейшего права на то, чтобы распоряжаться чьей-то жизнью. Жизнью Баки. Но что-то темное в душе толкает его вперед, заставляет упереться руками в спинку дивана, и впрямь запирая в клетку, ограждая собой от всего сущего. — Потому что ты мой. И всегда будешь моим. Глаза Баки даже не испуганные. Он смотрит с ответным вызовом, толкает в грудь и сам поднимается на ноги, так, что теперь их глаза на одном уровне. — Я рассказал Нат, потому что не мог верить тебе. Я не знал, как ты можешь поступить. — Ты можешь мне верить, — Стив кладет руку на шею Баки, но тот вырывается, отходит на шаг назад. — Могу? В твоих глазах столько ярости. Баки говорит с ухмылкой на лице, будто доказывает себе правоту своих собственных слов. Он и сам понимает — защитная реакция на выброс адреналина, но, сейчас, почему-то страха совсем нет. Они смотрят в глаза друг другу. И Баки видит в сине-зеленых омутах напротив в потоке неконтролируемой ярости толику грусти. Стиву больно. Но Баки уже не сможет помочь. — Я люблю тебя, Бак. — Это не любовь, Роджерс.