Немая...

      Ровно 48 часов назад Хино потеряла сознание. Ровно 48 часов она не приходила в себя, а просто лежала на кровати, только иногда подавая признаки жизни. Ее тощее, изнеможенное тело неподвижно лежало на кровати. Лицо, что раньше сияло своей неповторимой красивой бледностью, осунулось, и казалось кожа только-только обтягивала ее череп, едва ли не просвечивая многочисленные капилляры и вены. Странно было видеть ее такой. Она не казалась такой сильной и самоуверенной, как раньше, скорее усталой, болезненной, беззащитной.       Зик был раздражен. Ему не нравилось выражения ее лица. Оно казалось таким слабым. Не достойным Зика Асакуры. Ему нравилась другая Хино. Непробиваемая, холодная, рассудительная. И выражение ее лица соответствовало такому поведению, в основном выражая свое пренебрежение к происходящему или же свою безучастность. Именно такой он ее видел раньше.       Хино спала уже второй день и просыпаться явно не собиралась. Хотелось хорошенько встряхнуть ее болезненное, исхудавшее тельце и понадеяться, что это сработает, и она проснется. Но выглядело бы это не гуманно.       Зик несколько часов в день проводил рядом с постелью девушки, проводя всевозможные ритуалы и осмотры, используя все свои медицинские знания, но и этого не хватало. Асакура определил только то, что фуреку слишком низкое для нормальной работоспособности организма шаманки. Энергия держалась на одной низкой отметке и не поднималось, но и не опускалось.       Предположение, что что-то мешает ему восполниться, не давало покоя. Это «что-то», казалось, высасывало всю энергию и не хотело, чтобы Хино проснулась. Если присмотреться, то можно было заметить, что организм функционирует нормально, а значит и восполняет энергию. Но она, казалось, уходила в «никуда». Такие странные выводы так же шли в копилку «загадок» Зика Асакуры.

***

      Хино помнила, как она тренировалась во внутреннем дворе, изучая только-только подаренные парные кинжалы. Помнила безразличные предостережения матери, хотя скорей это были напоминая или же комментарии, но в любом случае никакой заботы за здоровье ребенка в ее голосе не наблюдалось. Она помнила, как отец привязал к рукам и ногам килограммовые гантельки, чтобы Хино могла учиться быстро орудовать клинками и бесшумно передвигаться.       Когда она в очередной раз упала от усталости, отец разозлился. Она помнила, как он зло говорил ей о бездарности и слабости. Когда он занес руку для удара, сознание ее померкло.       Хино приходила в сознание долго, пытаясь сосредоточиться, но этому мешало сильное головокружение и легкая тошнота. Когда в нос ударил неприятный запах, девочку стошнило. Рвало больно, желчью и небольшим количеством завтрака. Казалось, разрывая ей горло. Когда рвать было больше нечем, она, еле держась на ногах, огляделась.       За окном стояла глубокая ночь. Холодная, морозная луна освещала комнату, передавая свое ледяное спокойствие дому. В доме веяло холодом. Холодом и смертью.       В руках Хино были окровавленные кинжалы, что быстро упали на пол из-за дрожи в конечностях. На ее лице, в волосах, на руках, ногах и одежде присутствовали капли крови, а на полу лежали тела родителей. Мама с перерезанным горлом лежала на полу вниз животом, но голова была повернута в бок. На ее лице отразился истинный ужас, пожалуй, первая эмоция, которую увидала Хино. Нет, не так. Она не хотела видеть ТАКИЕ эмоции. При ТАКИХ обстоятельствах.       Рядом с женщиной лежал поднос с разбитой посудой. Скорее всего она шла на кухню — готовить ужин. На нем тоже была кровь.       Не так далеко от матери в огромной луже крови лежал отец. Его сильные руки были раскиданы в разные стороны, словно кульки с мукой, неподвижные и плотные. Из нескольких ран в спине до сих пор текла кровь, расползаясь по периметру комнаты.       «Что случилось? К-как? Н-не может быть!»       Рядом с шокированной девочкой материализовался дух. На его лице была до боли довольная улыбка, что немного пугала, но в то же время притягивала своей кровожадной очаровательностью. Но Хино этого не заметила, она все еще шокировано наблюдала за телами родителей.       «Я этого не делала! Не делала!» — Да ладно тебе, почему ты так реагируешь? Ты же хотела этого? — недоуменно спросил дух.       «Нет! Не этого я хотела! Не этого!» — Да ладно тебе заливать, я ж часть тебя и все прекрасно знаю.       «Я ничего не помню, я не могла! Как?..» — Я тебе чуть-чуть помог, — пожал плечами Мамору. Он был доволен проделанной работой, но реакция девчонки его разочаровала. Он надеялся на достойную похвалу, а вместо этого получил истерику. Дух был расстроен, а Хино… Хино потеряла сознание от шока и громких рыданий.

***

      Вскоре у Хино началась лихорадка. Температура резко повысилась, и кажется начались галлюцинации. Иногда она открывала рот в беззвучном крике. Это выглядело… пугающе.       Зик Асакура уже был не на шутку разозлен и обеспокоен. Недавно планка фуреку опустилась, и теперь Хино не спала, как прежде. Она постоянно плакала, ворочалась, чуть ли не падая с кровати, махала руками, а иногда открывала глаза, но не просыпалась. Она невидяще смотрела из стороны в сторону. Зрачки были сужены. Приступы повторялись все чаще, а Зик, поглощенный своей беспомощностью, мог только смотреть на мучения девушки.       Когда Хино в очередном крике выгнулась в спине невообразимой дугой, а рот то открывался, то закрывался, пытаясь хоть что-то произнести, Зик не выдержал.       Уверенность в том, что во всем виноват дух (и это было его единственное предположение, с которым он временил) укрепилась. Во-первых, состояние шаманки было связано с фуреку, и соответственно с духом. Во-вторых, у Зика не хватало опыта и фантазии, чтобы придумать другой диагноз, не связанный с духом. Во всяком случае, как не посмотри, Асакура винил только Мамору, а от этого было только одно решение, которое он знал. Уничтожить его.       Огненный шаман резко встал со старого кресла, что всегда одиноко стояло в углу комнаты, и, чеканя шаг, направился к Хино, которая все так же вертелась в кровати. Стянув из-под нее простыню, он несколькими легкими движениями закрепил ее руки над головой, привязав их к изголовью кровати. Девушка все так же ворочалась, но уже не могла позволить себе такой роскоши, как размахивание руками. Скинув с нее одеяло и оставив тем самым в легкой майке и шортах, он задрал ее верхнюю одежду до груди и приложил свою руку к впалому животу. Руку огненного шамана охватило оранжевой и синей дымкой, которая медленно, не спеша проникала в тело девушки. Хино застыла и будто время остановилось, ведь ее глаза до сих пор были шокировано раскрыты, а спина слегка приподнята над кроватью. По бледному, с выпирающей синей веной лбу катилась бусинка пота. Зик зажмурился и начал что-то бормотать. Его волосы взметнулись вверх и теперь свободно длинными змеями извивались над его головой. Дымка, что раньше была только на руке шамана, охватила все тело, из-за чего Зик напрягся, но не останавливаясь продолжал бормотать.       В тишине, что разрывал лишь шепот Зика Асакуры, неожиданно даже для самого шамана раздался оглушительный крик. Этот крик принадлежал Мамору. Он в одну секунду материализовался недалеко от кровати с Хино и, схватившись за свои волосы, истошно кричал. Зик, немного удивленный, смотрел за этим действием, все также продолжая говорить давно забытые заклинания Первых шаманов. — ПРЕКРАТИ! — громко, точно раненый зверь, кричал Мамору. Его кожа словно от жара клеенкой начинала опадать на пол, там же и растворяясь, не оставляя следов. — ПРЕКРАТИ! ПРЕКРАТИ! ПРЕКРАТИ! — продолжал он.       Под рукой Зика девушка резко дернулась и стала выгибаться, заламывая назад шею, а потом резко легла. Она так же с открытыми глазами, из которых точно слезы лилась тонкими струями кровь, капая на подушки, невидяще смотрела на Зика и старалась вырваться, тарабаня ногами и пытаясь уйти от руки Огненного шамана. — Я УБЬЮ ТЕБЯ! И ЕЕ УБЬЮ! Я ВСЕХ ВАС УБЬЮ! НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ! — хрипло, захлебываясь в собственной крови, продолжал кричать дух. Он стоял на обгоревших ногах и все так же от безысходности начинал выдирать клоки ранее белых волос, которые тут же сгорали в древнем стихийном пламени.       Наконец крик резко оборвался, и все вокруг стихло. Оглушающая тишина давила на перепонки, издавая какой-то неправильный звон. Было непривычно его ощущать. Комната вновь вернулась в свое прежнее состояние. Не было видно следов сумасшедшего духа, который сгорел в объятиях Истинного, чистого пламени, даже не оставляя за собой пепла. Еще не видно было крови в уголках глаз юной шаманки. Будто ее (крови) не было. Ни-че-го.       Ее лицо уже не выглядело таким напряженным. От усталости, что виднелась в темных кругах под глазами и в болезненной бледности кожи, она не могла поменять свое выражение лица на более привычное. Оно казалось утомленной, усталой гримасой, так неожиданно поселившейся на ее чудном личике.       Зик Асакура, потратив на всю процедуру больше половины фуреку, чувствовал себя не менее чем опустошенным. Еле держась на ногах, он развернулся, чтобы уйти, но его пончо за что-то зацепилось. Слабо, но цепко. Огненный шаман резко остановился и развернулся к кровати, чтобы встретиться с такими привычными огненного цвета глазами. Они, слегка прищурившись, но смело смотрели в карие глаза Зика, обжигая его душу и обхватывая в огненные тески сердце. Наконец после нескольких секунд таких гляделок Хино на выдохе хрипло, едва слышно, прежде чем провалиться в спокойный сон, произнесла: — Останься…