Глава третья
24 мая 2018 г., 18:07
31 января, среда Навсегда…
Иногда нужно простить, а иногда — проститься.
На следующий день за окном шёл густой снег, облепляя раму, ложился толстой шапкой на карниз; снежинки, похожие на комки, липли к стёклам и сползали вниз, оставляя мокрые дорожки. Глянув в окно, Анна даже обрадовалась, что можно никуда не идти и остаться в номере вдвоём. Она глубоко вздохнула и потянулась, стараясь не разбудить Якова. Он спал на боку, лицом к ней, обхватив её рукой под грудью. Рука была тяжёлая, но эта тяжесть была приятна Анне. Она чувствовала во всём теле истому после страстной ночи. Откуда у неё только силы взялись? Приехав в гостиницу, Анна буквально провалилась в сон, не помня, как разделась и легла. Проснулась она около двух ночи, одна. Позвала Якова, он пришёл и… «Ночь любви»… Теперь Анна знает, что это такое! Часы в гостиной пробили то ли восемь, то ли девять раз. Пора вставать. Анна осторожно подняла руку Якова и выскользнула из кровати. Штольман не проснулся, а вздохнул глубоко и зарылся в подушки. На столе в гостиной стояла пустая коробка от пирожных. Анна вспомнила лицо Дёмки, когда он провожал их до извозчика, и рассмеялась негромко. «Почему Дёмка? — подумала она, входя в туалетную комнату. — Демьян, как называет его Яков. Или Дёма. Он же не мальчишка уже. Молодой человек. Буду звать его Дёма», — решила она и принялась приводить себя в порядок. Мысли текли чередой, ни на чём особо не задерживаясь. Она подумала о Федосье Захаровне, ещё не старой женщине, которая могла устроить своё счастье. Да хотя бы с тем же Прохором Петровичем, например. Как он смотрел на неё, когда «позвольте ручку, драгоценная Федосьюшка» говорил. Какое слово - «драгоценная»! Так впервые в письме назвал её Штольман. Строчки того письма всплыли перед её внутренним взором: «Драгоценная моя Анна!» Моя! Как сердце её забилось при виде этого слова! А «Я люблю вас» в конце! Почему он раньше не сказал ей этих слов? А когда раньше?.. Да хотя бы в подвале дома, где они привязанные друг к другу стояли у шкафа. Он почти готов был сказать, и она так ждала!.. Даже ждала ещё раньше! Да, теперь она понимает, что раньше. Во дворе полицейского управления. Он говорил, что его жизнь была бы другой, не встреть он её. У неё внутри как цветок распустился! Аленький. Она домой, как на крыльях, летела… и натолкнулась на предложение князя. Зачем он сделал ей предложение? Оно было лестно. Лестно, лестно, не надо себе самой лгать. Он даже описал ей, какая жизнь у неё начнётся, согласись она на брак. И что её остановило? Слова, глаза? Да, глаза. Князь не смотрел ей в лицо. Взглядывал быстро и отводил их в сторону. А Яков смотрел прямо, не отпуская её взгляда. А какие у него были несчастные глаза, когда он узнал, что она «подумает» над предложением князя! Только это и удержало её от резких слов, готовых сорваться с языка. И срывались, и неоднократно. Она вдруг с чёткостью, словно это было только что, припомнила амбар, где арестовали Митяя, и своё письмо с просьбой не беспокоиться; как она выговаривала Штольману на улице после убийства инженера; и разговор у мертвецкой, и у пруда, когда Яков пытался извиниться и помирится… У Анны даже щёки покраснели от стыда. Какая она тогда была глупая! Если не сказать больше… Она брызнула на лицо холодной водой, но щёки всё равно предательски алели. А если бы она тогда, на кладбище, во время похорон офицеров, сказал ему… что давно уже любит его? Да-да, давно. С самой первой встречи… Нет, с кладбища, со склепа, откуда он её спас… Он всё время её спасал! Из сарая, который Каролина чуть не подожгла, из сторожки, когда поляки их украли, от Кудеяра и от Мореля… от самой себя, в конце концов. Не случайно же он запер её в своём кабинете, когда она рвалась в дом Уваровой? А она? Она сказала, что больше не верит ему! Вот… глупая корова. И это ещё мягко сказано… — У вас, госпожа Штольман, такой вид, словно вы сейчас кого-то прибьёте, — прервал её мысли любимый голос, и Яков ласково повернул Анну к себе лицом. Она порывисто обняла его и спрятала горящее лицо у него на груди. Рубашка была расстёгнута, и волоски щекотали ей щёку. — Ты продумывала какую-то страшную месть за то, что я проспал? Анна затрясла головой, и волоски защекотали ещё сильнее. Она в раздражении дунула на них и отстранилась. Лицо Якова изменилось, и он крепче прижал Анну к себе. — Глаза твои решительно блестят, и это означает… — Он выразительно замолчал, глядя на её раскрасневшееся лицо и любуясь им. — Я придумываю кровожадный план по соблазнению одного мужчины, — неожиданно для себя выпалила Анна и чуть не ойкнула от своих слов, широко распахнув глаза от изумления на свою смелость. — Кровожадный? — уточнил Яков и улыбнулся так, что все мысли вылетели из головы Анны, и она - голова, конечно, - даже немного закружилась. Но тут до неё дошли слова… — Ты назвал меня госпожой Штольман! — Да. А что, что-то не так? Ты не Штольман? — Яков нахмурил брови и строго спросил: - А как теперь ваша фамилия, Анна Викторовна? — Ты сейчас похож на полицейского во время допроса: глаза холодные, брови строго сведены, губы крепко сжаты… — Она провела пальчиками по его бровям и губам и улыбнулась так, что у Якова перехватило дыхание. — Меня зовут Анна Викторовна Штольман, — чётко, казённым голосом произнесла она. — Уже… четвёртый день, — добавила она, посчитав про себя, и отстранилась, оглядывая мужа скептическим взглядом. — А то, что вы, Яков Платоныч, проспали, не удивительно. После вчерашнего дня и… бессонной ночи, вы могли спать до обеда. — Да и вы, Анна Викторовна, не выглядите уж очень усталой после вчерашнего дня и бессонной ночи, если в вашей прелестной головке зреет кровожадный план по соблазнению… Ох! — Анна ткнула его в бок, и Яков засмеялся, обнимая Анну. — Вы позволите мне умыться и привести себя в порядок, госпожа Штольман? — Так и быть, позволяю. Анна освободилась из объятий и чуть ли не вприпрыжку побежала в гостиную. Но около кресла в лицо ей дохнуло холодом. Она замерла, ухватившись одной рукой за спинку стула, а другую — прижав к животу, и увидела… Яков сидит за столом в ресторане гостиницы и кивает головой: «Да»… Могила в венках, растерянный Трегубов в сползшей с одного плеча шинели, доктор Милц трясущейся рукой протирающий очки, кусающий губы Коробейников, цветы в её руках с каплями дождя на лепестках… это не дождь — это её слёзы… И снова Яков, сидящий за столом в ресторане гостиницы и его решительное и твёрдое «нет»… Она вместе с девочкой — её ладошка в её руке — бежит навстречу Якову, и он, распахнув им обеим объятия, кричит: «Вот вы где, мои любимые девочки!» И лицо бабушки Ангелины… «Сегодня, дорогая…» - слышит Анна удаляющийся голос. И видение кончилось так же неожиданно, как и началось… Анна сидела на полу, тяжело дышала ртом и по лицу текли слёзы… «Сегодня… сегодня…» - повторяла она шёпотом. — Ты где предпочитаешь позавтракать? — выглянул из ванной Яков. — Анна? Что?! Он буквально подлетел к ней. — Что с тобой? Что случилось? Анна подняла несчастное заплаканное лицо и вдруг кинулась Якову на шею, крепко стиснула и зарыдала: «Нет, Яков, пожалуйста, нет!.. Я прошу тебя!.. Скажи «нет»!.. Мы обе тебя просим!.. Пожалуйста!.. Я умру без тебя!.. Мы обе умрём!..» Яков понял, что у Анны истерика. Прижимая её к себе, он поднялся и отнёс жену на диван. Она так крепко прижималась к нему, что он прилёг рядом, гладя Анну по волосам, по спине повторяя: «Успокойся, дорогая. Всё хорошо: я с тобой, я рядом, мы вместе…» Вот так же Анна прижималась к нему возле конюшни Молостовых, так же рыдала после исчезновения Элис в доме князя. Рыдала горько, как обиженный ребёнок… И он поклялся, что никогда больше не допустит… Но сегодня, сейчас что-то более ужасное, чем тогда, испугало её. И это связано с ним и с их будущим… Ей что-то привиделось? Опять дýхи?! Наконец Анна перестала содрогаться от рыданий, слёзы иссякли, и она затихла. Яков отстранился и посмотрел в лицо жены. Мокрые ресницы слиплись, нос покраснел, губы припухли… Сердце затопило такое горячее чувство, что Яков начал нежно целовать Анну, говоря: «Милая… драгоценная… единственная… любимая моя…» Анна открыла глаза. - Я твоя любимая? — прерывистым и хриплым после рыданий голосом спросила она. - Самая любимая. - И драгоценная? - Дороже тебя у меня никого нет. Анна прерывисто вздохнула, совсем успокаиваясь, и потянулась к его губам: - И ты мой единственный-разъединственный… и самый любимый… Поцелуй пришлось прервать: в дверь постучали. Яков, укрыв Анну пледом, вышел в коридор. Посыльный вручил ему записку. Яков прочитал… - Я закажу завтрак в номер, - сказал он Анне, вернувшись за сюртуком. — Что бы ты хотела? - Мне не хочется есть. Возьми на себя, а мне попить что-нибудь, - подумав, ответила жена. - Оставайся здесь, я скоро... Спустившись вниз, Штольман направился в ресторан, кивнув приветствующему его портье, и краем глаза заметил фигуру у пальмы. Повернув голову, он посмотрел на человека, вышедшего из-за цветка. И узнал адъютанта полковника Варфоломеева. Тот слегка наклонил голову и показал глазами на человека, сидящего спиной ко входу за крайним от двери столиком. В ресторане никого не было, как и тогда в трактире, в Затонске. «Всё повторяется», — подумал Яков, подходя к столику и отодвигая стул. Варфоломеев поднял голову и встретился глазами со Штольманом. — Рад вас видеть, Яков Платоныч. Я слышал о вашей женитьбе. Поздравляю. — Спасибо, полковник. — Обойдёмся без чинов. Я рад, что вы в Москве. Вы мне нужны. И Анна Викторовна тоже. Дело слишком серьёзное, чтобы я доверил его кому-нибудь другому… — Вы в Москве по делу? — прервал полковника Штольман. - И какому, если не секрет? Варфоломеев помолчал. — Вам знакомо это дело, — медленно проговорил полковник. — Я могу рассчитывать на вас? Обоих? Штольман увидел перед собой несчастное заплаканное лицо Анны, услышал её рыдания, слова «Я умру без тебя! Мы обе умрём» и сказал, может, несколько резко, но решительно, понимая, что этим ответом сжигает за собой все мосты, связывающие его с Петербургом, секретной службой и полковником: - Нет! Это дело чуть не стоило жизни мне и моей жене. Полковник задумчиво перевёл глаза на салфетницу, стоявшую на столе, и, помолчав, спросил: — Вы решительно отказывайтесь? — Да, — твёрдо ответил Яков, — Жаль. Но я вас понимаю: вы теперь не один, у вас семья… — Яков кивнул, соглашаясь. — Что ж, извините, что побеспокоил вас, Яков Платоныч. Больше этого никогда, — полковник выделил последнее слово особо, - не повторится. Всего хорошего. Варфоломеев встал, оправил сюртук, задвинул стул под столик и быстро вышел, даже не оглянувшись. Адъютант последовал за ним. Яков посидел ещё немного, думая о сети, которая последние два года связывала его по рукам и ногам. Он хотел сказать Анне, что она ему нужна, — и не мог, потому что себе не принадлежал. Он хотел защитить её, отвести он неё удар, предназначавшийся ему, - и оставил ей папку с документами, из-за которых уже погибли люди: князь Разумовский, агент Жук, Жан Лассаль… Штольман повёл плечами, как бы сбрасывая с себя нечто висевшее на них, и оглянулся, ища глазами метрдотеля. Тот стоял в нише с дверями, ведущими на кухню, и, увидев, что Яков смотрит на него, поспешил к столику. Яков сделал заказ и вышел из ресторана, чувствуя необыкновенную, забытую им лёгкость…* * *
Обедали Штольманы в ресторане гостиницы. Здесь было не так уютно, как «У Никиты», но кормили неплохо. За столом, желая развеять грустное настроение жены, Яков рассказал историю Сони. — У Михаила был старший брат, Иван. Я тебе говорил о нём. Он участвовал в русско-турецкой кампании и был тяжело ранен при взятии Софии. Умер от ран в январе 1878 г. Ему было 32. Жена его через год второй раз вышла замуж и уехала из России. Детей с Иваном у них не было. Отец, Александр Иванович, умер в тот день, когда узнал о смерти сына. Они похоронены в Москве на Донском кладбище, в усыпальнице Волковых. Соболезнования семье принёс сам император. А знаменитый Скобелев был на похоронах… В тот страшный год и появилась у Волковых Соня. — Яков помолчал, вертя вилку в руке. Анна тоже перестала есть, слушая мужа. — Если бы Достоевский не написал свой роман раньше, я бы подумал, что он описал историю Сони. Когда умер её отец, мать, оставшись с тремя детьми, снова вышла замуж за чиновника, у которого была своя 16-летняя дочь. Жалованья мужа не хватало на семью, и мать устроилась в богатый дом помогать по хозяйству. Уж что и как там случилось, толком никто не знает, но мать обвинили в воровстве и выгнали с позором. Им пришлось съехать с квартиры и нанять другую, меньше, но дешевле. И тут на семью посыпались беды как из рога изобилия. Отчима Сони задавило на улице, мать умерла от скоротечной чахотки, сводная сестра вынуждена была пойти на улицу и съехать из квартиры: хозяйка не хотела, чтобы в её доме была жилица с жёлтым билетом. Дети пошли на улицу просить милостыню… Не знаю, что случилось с братьями Сони, но девочка осталась совсем одна… Ты ничего не ешь, Аня. Жена покачала головой: - Не хочется, - положила вилку на стол Анна. - Рассказывай дальше. - Любовь Аркадьевна увидела Соню на паперти, мокрую, грязную, с голодными глазами!.. Она посадила девочку к себе в карету, привезла домой, обогрела, накормила и… не смогла с ней расстаться. Благодаря своим связям Волкова сумела оформить опекунство, и Соня стала её воспитанницей. Ей тогда было лет девять или десять… В общем-то, она никто и приданого у неё нет. Так что партия со Старцевым, пусть и бастардом Б*, для неё большая удача. А если он, как говорят, вернёт себе фамилию деда, то и подавно… Не удивительно, что Михаил так печётся о ней… - Повезло ей, - задумчиво констатировала Анна. Ей вспомнились сёстры Маши Солоницыной. После суда девочек отдали в Воспитательный дом в Твери. Как-то сложатся их судьбы? А она сама? Если бы не любовь родителей, не забота дяди, что с ней было бы? А Яков? Анна посмотрела на мужа. Он принял и любит её такой, какая она есть — с дýхами и пророческими снами… - Аня, - окликнул жену Штольман, накрывая ладонью её руку. - О чём ты думаешь с таким серьёзным лицом? - Я думаю, как мне повезло встретиться с тобой, Яша…* * *
Вечер постепенно и неумолимо переходил в ночь. Яков и Анна сидели на диване и смотрели в окно, за которым продолжал падать снег. Не плотный и тяжёлый, как утром, а лёгкий и воздушный. Снежинки кружились в воздухе и медленно опускались, не задерживаясь на стекле. В комнате было сумеречно, но им не хотелось включать верхний свет. На столе горели свечи в подсвечнике, и их колеблющийся свет как нельзя лучше подходил к настроению покоя и умиротворения, в котором пребывали Штольманы. Анна прижалась правым боком к Якову. Если поднять голову, ей будет виден профиль мужа: резкая складка у рта, изящный нос с горбинкой, морщинки у глаз и над бровью… Так хотелось разгладить их пальцами! Она так и сделала, и Яков, улыбаясь — как он прекрасен, когда вот так улыбается! — поцеловал её в темечко. Анна закрыла глаза от удовольствия. Вот так бы и сидела, не поднимаясь… Но рука, на локоть которой она опиралась, затекла, и это мешало наслаждаться покоем. Пришлось нарушить идиллию. Анна выпрямилась и потёрла затёкшую руку. — О чём ты думал? — спросила она. Яков поправил упавший на лицо Анны локон и не ответил. Он думал обо всём и ни о чём конкретно. Мысли бродили в голове свободно, высвечивая то одно, то другое… Даже и не скажешь словами… — Я думал о нас. О том, что мы вместе и это… правильно. Анна прижалась щекой к плечу Якова. — А когда ты понял, что любишь меня? — Я долго шёл к пониманию… — медленно заговорил Яков. — Мне теперь трудно даже сказать… Когда взяли Мореля, и я ругал Коробейникова, который подверг тебя опасности? Я его чуть не уволил за это… Или раньше, когда мы сидели в кабинете, и ты спрашивала, оставил ли я ту женщину, и нас прервал Коробейников? Я его тоже тогда чуть не… отругал. А может, уже тогда, когда мы шли вдвоём, и ты перебирала предполагаемых убийц Кулешовой, и у тебя было такое лицо, такие глаза, что я… подумал о Пушкине. — О Пушкине, — удивлённо спросила притихшая Анна. — А он здесь причём? — Ну как же, — вздохнул Яков и процитировал: — Я помню чудное мгновенье: передо мной я вилась ты, как мимолётное виденье, как гений чистой красоты… м-м-м… И сердце бьётся в упоеньи, и для него воскресли вновь и божество, и вдохновенье… — И жизнь, и слёзы, и любовь, — закончили они вместе. Яков обнял жену и прижался щекой к её волосам. Какой он был дурак, что не говорил ей о своей любви! Всё придумывал причины, а на самом деле — отговорки. Делал больно себе, а на самом деле — ей. Обещал себе, что не обидит её, а сам доводил до слёз. А самые главные слова, которых она от него ждала, так и не сказал. В письме написал, да, а вслух… «Я счастлив, что узнал вас… Нам нужно быть вместе» Ну, не глупость ли? Она первая призналась, она первая поцеловала… Она… — А я видела тебя во сне, — прервала его мысли Анна. - Ещё до того, как ты приехал в наш город, — Правда? — Да. Только я видела тебя со спины… на фоне двери… с витражом… — Анна нахмурилась, вспоминая, — как в доме у Караваева, помнишь? — Штольман кивнул, внимательно слушая жену. — Вот. А потом я тебя чуть не сбила велосипедом, — Яков снова кивнул. — И долго смотрела тебе вслед, не веря глазам своим… Ты мне не веришь? — Верю, — серьёзно сказал Штольман, снова заправляя непослушный локон ей за ухо. — Ты же видишь пророческие сны. — Не всегда и не все, — Анна снова прильнула к мужу. — Но этот был пророческий. — Конечно, — согласился Яков, целуя жену…* * *
Ночью Анне снился сон. Она видела Якова, опутанного нитями, как паутиной. За нити тянули, каждый в свою сторону, то князь Разумовский, то Нина, то полковник Варфоломеев, и каждый рывок причинял Якову физическую боль. Он напрягался, пытаясь порвать нити. Но чем больше он рвался и рвал, тем нити крепче обвивали… Анна не могла смотреть на это, она стремилась к Якову, но ноги её не слушались. Она пыталась кричать, но голоса не было. Тогда она заплакала, заплакала навзрыд. И Яков рванулся к ней… и нити порвались, сразу, все. Яков подхватил её на руки и прижал к себе… — Я здесь. Ты со мной, — услышала Анна его голос и открыла глаза. Яков обнимал её крепко, нежно гладил по голове и шептал: — Всё хорошо, любовь моя. Это просто сон. Мы вместе… Анна отстранилась и взглянула в глаза мужа. — Ты порвал с ними? Порвал? Со всеми? Окончательно? Яков вытер рукой слёзы на щеках Анны. — Да. Порвал. Со всеми. Навсегда. Анна судорожно вздохнула и опустилась на подушки…
