Глава четвёртая
24 мая 2018 г., 18:46
1 февраля, четверг Разгуляй
Продлись наша маслена до воскресного дня
Яков проснулся рано и постарался ничем не потревожить жену. Она уютно устроилась у него на плече, обняв поперёк груди и сладко посапывая. Рука, которой он её обнимал, затекла, но Яков не стал шевелиться. Почему он проснулся так рано? Часы в гостиной пробили семь. В Затонске он всегда вставал в это время, чтобы успеть зайти выпить чашку кофе в гостиницу. А это означает... что он соскучился по Затонску, по доктору Милцу, по Коробейникову – «Делом займитесь, Антон Андреич!», по Трегубову - «Работайте, работайте!», по работе, по... всему! Как быстро Затонск стал родным! Даже Москва, которая всегда была милее и роднее Якову, чем Петербург, потеряла свою былую заманчивость. Что ж, значит, время пришло. И возраст – не юноша, чай, «со взором горящим»... И Анна. Якову хотелось показать ей город своей юности, пережить вместе с ней те восторг и умиление, которые испытывал сам... Показал. Теперь можно и вернуться... Но как же путешествие? Он обещал... И Анна вряд ли так быстро захочет домой... Потерпите, Яков Платоныч, не будьте эгоистом!..* * *
Шнуруя ботинки в прихожей Анна спросила: – А как тебя в детстве называли? Яков замер с пальто жены в руках, задумавшись. – У меня была няня. Обычная деревенская девушка. Её звали Даша. Я говорил ей Дася. А она в ответ называла меня Ясей. Потом я научился выговаривать «ш», мне наняли гувернёра, и Дашу прогнали. Уходя, она поцеловала меня в лоб и сказала, что я теперь большой и меня должны называть как большого. И меня все называют только Яков. – Внутри появился паук, чёрный и холодный, и пополз к сердцу, оставляя ледяной след за собой. – Сколько тебе тогда было лет? – Пять. – Тебе повезло, - со вздохом сказала Анна, надевая пальто, поданное мужем. - Меня тётя Липа называет Нюшей. И мне хочется её за это ударить сковородкой. – Почему сковородкой? – опешил Яков. – Потому что сковородка такая же чёрная и тяжёлая, как имя Нюша. Яков рассмеялся, и паук исчез, словно его и не было. – Я, помнится, никак не мог понять, про какую Нюшу она говорит, пока Антон Андреевич не объяснил мне. – Когда? – Дело с иконой. Ты тогда болела и не могла прийти сама, потому прислала тётю. Анна решительно повернулась к мужу: - Так мы идём смотреть Разгуляй или нет?* * *
На Красной площади было не протолкнуться. Анна с Яковом прошли вдоль Гостиного двора до Лобного места. Поглядели на сани, проносящиеся вдоль берега реки. Сани подпрыгивали на неровностях. Седоки вскрикивали и ахали. Яков порадовался, что отказался от такой забавы. Потом повернули обратно, к Никольской, и пошли вдоль Гостиного двора. Около памятника Минину и Пожарскому сколотили три помоста, и на них соревновались актёры. У самого дальнего помоста толпилось больше всего народа. На импровизированной сцене актёр, одетый чёртом, с измазанным сажей лицом, съехавшими набок рогами и криво привязанным хвостом, гонял и пинал актёра, одетого попом. Чёрт говорил и блеял противным козлиным голосом, а поп на удивление всем отвечал ему чуть ли не басом и пытался перекрестить крестом, связанным из двух палок. Препирательства чёрта и попа были смешны, и толпа веселилась от души, давая советы то чёрту, то попу. Представление закончилось взаимным распитием самогона. Анна смеялась, хватала Якова за рукав и даже пыталась подпрыгивать, чтобы лучше видеть за спинами стоящих впереди людей. Яков удерживал её, но и сам иногда усмехался, слыша остроумные пассажи. Когда всё закончилось и толпа разошлась, актёр, игравший чёрта, подошёл к Штольманам. – Понравилось представление? – сказал он знакомым голосом. – Демьян? – непритворно удивился Яков. – Он самый, – расплылся в улыбке «чёрт». – Сколько же в тебе талантов! – восхитилась Анна. – Есть немного. – Дёмка, забывшись, вытер лицо шапкой с рогами, размазав сажу по лицу. Спохватившись, сунулся было вытереться рукавом, да махнул рукой. – Я сейчас умоюсь и переоденусь, тогда... – и скрылся между помостами за пологом, обозначающим «кулисы». Вскоре, Штольманы даже замёрзнуть не успели, он появился, умытый, переодетый и с санками... со спинкой! На них была - спинка! – Чтобы сидеть удобнее было, – ответил он на вопросительный взгляд Анны. – Садитесь, Анна Викторовна. Мы вас с Яков Платонычем мигом до трактира домчим. Анна ехала на санях, укутанная прихваченным Дёмкой пледом, смотрела в спину Якову и представляла, как он будет катать их с дочкой в санях со спинкой – так сидеть действительно было удобнее. Какой всё-таки Дёма заботливый! Вот и спинку сделал, и плед прихватил. А ведь они ему никто. Просто ещё одни временно постоянные посетители трактира. Закончится масленица, Штольманы уедут, а Дёма?.. Нет, надо обязательно Якова убедить взять себе в камердинеры Демьяна. Когда вернутся в гостиницу после обеда, она этим и займётся...* * *
После обеда «У Никиты» Штольманы шли пешком до самого Театрального проезда. У Малого театра Яков увидел не снятую ещё афишу бенефиса Ермоловой 30-го января и купил у уличного разносчика газет «Московский листок». Подкативший извозчик мигом домчал их до гостиницы. Анна по приобретённой в Москве привычке – «я ненадолго прилягу... после обеда» - устроилась отдыхать на диване под пледом. Штольман внимательно просмотрел отдел «Театр, музыка, искусство» и ненадолго вышел. Через час явился человек, передал Якову конверт, получил деньги и, поблагодарив, удалился. Когда Анна проснулась, Яков при полном параде стоял у окна. - Дорогая, - сказал он, - у тебя есть полчаса, чтобы одеться: мы едем в театр Корша на бенефис актёра Семёнова. Отрывки из «Горя от ума», «Ревизора», в заключение - «Медведь». Это пьеса господина Чехова. Ты помнишь его? Ещё бы Анна не помнила Чехова! Через полчаса Штольманы отъезжали от гостиницы...* * *
Актёр Семёнов был в ударе. Он великолепно смотрелся в роли Фамусова, сначала фривольно заигрывавшего со служанкой Лизой, а потом с грозой во взгляде читавшего мораль дочери и секретарю. Городничий в его исполнении был настолько убедителен, грозя «бумагомаракам и щелкопёрам», что зрительный зал разразился аплодисментами в конце. А уж в роль помещика Семёнова была сыграна так уморительно, что зрители кричали «бис» и закидали сцену цветами. В водевиле актёр даже не гримировался и не переодевался. Так и сошёл со сцены с охапкой цветов и прошествовал в окружении толпы поклонников на выход из зала. - Как хорошо! - сказала Анна, без сил опускаясь в кресло: она аплодировала стоя. - Хорошо, - согласился Яков. Ему в самом деле понравились и игра актёров - не только бенефициант блистал, остальные тоже были на высоте, - и зрители, доброжелательно принимавшие спектакль, и Анна. Особенно Анна, раскрасневшаяся от восторга, радостно смеявшаяся, громко хлопавшая в ладоши. Смотреть на неё было одно удовольствие. Она изредка взглядывала на Якова, улыбалась ему благодарно и сжимала ему руку, лежавшую на подлокотнике кресла. Зал быстро пустел, но Яков придержал поднявшуюся было Анну: - Не торопись. Сейчас в фойе много народу – толчея. Выйдем попозже, когда зрители разойдутся. Анна опустилась в кресло и обхватила мужа за плечо. - Интересно, - задумчиво сказала она, - а самому автору нравится, как... выглядит его пьеса на сцене? Он же, наверняка, представлял себе, как это всё будет, когда писал? Как ты думаешь, ему бы понравилось? - А вот мы сейчас у него самого и спросим, - глядя куда-то вбок, ответил Яков. Анна посмотрела в ту же сторону и в боковом проходе увидела... Антона Павловича. Тот подслеповато щурился, протирая пенсне, надев, чуть свысока оглядел зал и заметил Штольманов. Хотел было скрыться за портьерой, но, присмотревшись внимательнее, узнал, и направился прямо к ним. - Яков Платоныч! Анна Викторовна, - наклонился, целуя ей руку, и заметил обручальное кольцо. Кинув взгляд на руку Якова, улыбнулся: - Вы поженились? Поздравляю. От всей души! Какими судьбами в Москве? - и, легко перевернув стоявшее впереди кресло, сел лицом к Анне и Якову. - У нас... - начал Яков, но замолчал, потому что «свадебным путешествием» их приезд в Москву на масленицу не назовёшь... - Свадебный вояж, - договорила за него Анна. - Вот именно - вояж, - усмехнулся Яков. - А вы как в Москве? - Я здесь живу с семьёй, в своём доме, на Кудринской. В доме, похожем на комод, либерального красного цвета. Анна рассмеялась искренне, и Антон Павлович также ей улыбнулся. - В своём? - уточнил Яков, вспомнив, что теперь и у него с Анной есть СВОЙ дом. - Да, - усмехнулся Антон Павлович. – Мой дом и мебель в нём – литературные. - Что значит «литературные»? – удивилась Анна. - Это значит, что куплены на литературные заработки, - объяснил Яков. - Так? - Так, - легко согласился Чехов. - Потому моего «Медведя» следовало бы назвать «Дойной коровой». - Почему? – фыркнула Анна. - Я тут посчитал: его за полтора года поставили в шестнадцати городах! Не считая Москвы. - Да это же настоящий успех! – ахнула Анна. - Конечно, настоящий, - кивнул Антон Павлович, вставая. - Как и дом и мебель в нём! Пойдёмте – все уже разошлись. Они встали и пошли к выходу из зала. - Да вы ещё и поэт, Антон Палыч! – воскликнула Анна. - Это не поэзия, а прибаутка. Как вам представление? - Грустно, я бы даже сказал, трагично, - ответил Яков. Анна опешила и даже остановилась с укоризной глядя на мужа, а Чехов с интересом переспросил: - Что вам показалось грустным и даже трагичным? - Как что? - «возмутился» Штольман. - А бедный Тоби! Он так и не получил обещанного овса! - и перевёл глаза на Анну: - А он так ждал, надеялся и верил... Анна ткнула мужа в бок локтём: - Ну и шуточки у вас, Яков Платоныч! - Да уж... - поддержал её, качая головой, Чехов. - Какова пьеса, таковы и шутки, - закончил Штольман, пряча улыбку. В фойе, к тому моменту опустевшее, они оделись и вышли на улицу. Спустившись по ступеням крыльца, Штольманы оглянулись: спеша на спектакль, они не успели рассмотреть необычное здание театра. - Какое красивое! – восхищённо произнесла Анна, прижав руки к груди. - На терем похоже! - Необычное, - согласился Яков. - И стóит, наверняка, немало. - Красивое, необычное, - повторил Чехов, - и, вы правы, дорогое. Штольман внимательно посмотрел на драматурга: - Как-то вы это нерадостно сказали. - По пятницам здесь показывают новую постановку, после трёх-четырёх репетиций, - отвернулся от здания Антон Павлович. - И неудачную стразу снимают с репертуара. - Так произошло и с вашей пьесой? – сочувственно спросила Анна. - Не будем о грустном, - тряхнул головой Чехов. - Вы, Анна Викторовна, впервые в первопрестольной? Как вам Москва? - Нравится! - воскликнула Анна. - Во-первых, очень шумный город. У нас в Затонске так бывает только в базарный день. Во-вторых, многолюдный. У нас в Затонске такую толпу даже на ярмарке не увидишь. В-третьих, радушный и гостеприимный. Встретились, представились – и как будто сто лет знакомы, сразу в гости зовут, чаем поят, кормят до отвала. У нас в Затонске... - Более чопорны, менее открыты, по-светски принимают... - закончил Антон Павлович. - Вы скучаете по своему провинциальному, но от этого не менее милому Затонску, Анна Викторовна. - Это так заметно? - кинув косой взгляд на мужа, спросила виновато Анна. - Это так понятно. За разговором они не заметили, как вышли на Большую Дмитровку. И к ним тут же подкатил извозчик. - Да, - Чехов сунул руку во внутренний карман пальто и вынул небольшую книжицу, похожую на тетрадку. - Это литографированное издание «Медведя» 1888 года. Осталась после премьеры в Малом театре. Возьмите на память о сегодняшней встрече. - Спасибо, Антон Палыч, - обрадовалась Анна. Раскрыла обложку и прочитала на форзаце: - «Благосклонному зрителю от автора. А. Чехов. 1890 год». - Перевернула страницу и, прочитав титульный лист, спросила: - А почему автор – «А.П.», а не «А.П. Чехов»? - Псевдоним. - Зачем? - Позабавить читателя, - пожал плечами драматург. Глаза его при этом задорно блеснули. И весь облик его переменился. Он стал похож на студента. - Надо же читателя заинтриговать, запутать. Пусть сам разбирается, кто автор. Ломает голову, ищет, думает. Вы знаете, это так полезно – думать. Сразу вспоминаешь о том, что человек – существо разумное. Не правда ли? - Вы шутите? - недоверчиво посмотрела на него Анна. - Абсолютно серьёзен, Анна Викторовна, - сказал Чехов, поцеловав её руку, и задержал в своих ладонях, улыбаясь столь обаятельно и искренне, что даже привычная ревность Штольмана промолчала. - Вас, Антон Палыч, подвезти? – спросил Штольман, помогая Анне подняться в сани. - Нет, мне здесь до дому полчаса ходу. Прогуляюсь по свежему воздуху – крепче спать буду. - Приезжайте к нам в Затонск летом, - пригласила Анна. - У нас вóды полезные, климат благоприятный и... что там ещё пишут газетах? В гости к нам зайдёте. У нас тоже есть свой дом, - с гордостью произнесла она. - С удовольствием. Но не в этом году. Может, в следующем. - А что так? - спросил Яков. - В этом году я... поеду на Сахалин, - сказал Антон Палыч, переводя взгляд с Якова на Анну. - Сахалин?.. - изумилась Анна. - Это же... дальше Китая. - Дальше, - согласился Чехов. - И об этой части нашей страны никто ничего не знает. - Как интересно! И как вы туда добираться будете? - Конно-лошадиным способом, Анна Викторовна. Другого пока нет. - Трудно будет, - произнёс Штольман. - Трудно, но мне к трудностям не привыкать. И к тому же... - Чехов собрался с духом и произнёс: - в этом вижу свой долг как гражданина, врача и писателя. Ведь для чего-то же дал мне Бог талант. Яков кивнул, садясь рядом с женой: - Успеха вам в вашем... путешествии. - А когда вернётесь, приезжайте к нам, - добавила Анна. - Расскажете. Вы же, надеюсь, интересный рассказчик? - Считается, что очень, - с облегчением отозвался Антон Павлович. – Спасибо вам обоим за поддержку... Да, а «Медведь»-то вам понравился? - прокричал он вслед тронувшейся коляске. - Очень! - донёсся голос Анны...* * *
Вернулись Штольманы в гостиницу около полуночи. - «Медведь» - просто прелесть что такое! – в восхищении говорила Анна, входя в номер. - Ты знаешь, мне ещё тогда, у Гребневых, показалось, что Антон Палыч добрый человек. Насмешливый, но добрый. И пьеса у него такая же. А ты заметил, - повернулась она к Якову, - фамилии главного героя и актёра совпали? - Не заметил, - нарочито удивился Штольман, расстёгивая пуговицы на её пальто. - Ты смеёшься! – толкнула мужа Анна. Расстегнулась сама и только потом позволила Якову снять с её плеч пальто. - А как она ему: «Грубый медведь, бурбон, монстр!» Да ещё с таким подвизгиванием! - Рассмеялась Анна и, вдруг замолчав, повернулась к мужу: - Неужели все женщины такие в истерике? А, Яков? Она была столь трогательно-смешна при этом, что Штольман рассмеялся и чмокнул её в щёку: - Не все. Ты, например, просто поворачивалась и уходила. Молча. Но, право слово, лучше бы ты кричала и топала ногами! - Правда? – расцвела Анна. - Правда, - серьёзно произнёс Яков, вешая её пальто. - Я чувствовал себя последним мерзавцем, мне хотелось застрелиться или... обнять тебя, прижать к себе, целовать... И он сделал так, как говорил. Анна в ответ обняла его и подставила свои губы для поцелуя... - Двенадцать женщин бросил я, девять бросили меня, но ни одну из них я не любил так, как вас, - вполголоса сказал Яков, прервав поцелуй. - Скажешь там, на конюшне, чтобы сегодня Тоби вовсе не давали овса? – прошептала Анна. - Непременно...
