Глава шестая
24 мая 2018 г., 21:43
6 февраля, суббота Московские зигзаги
А всё Кузнецкий мост…
АС Грибоедов. Горе от ума
Утром в субботу Анну разбудил колокольный звон. Видимо, ветер дул со Смоленки и донёс голос колоколов церкви в Серебряном переулке. За завтраком она спросила мужа, кто у него небесный покровитель. Яков задумался, припоминая. - Мученик Яков, - сказал он. — А у тебя? - Меня крестили одновременно с мальчиком. И наш тогдашний батюшка, отец Пахомий, сказал нашим крёстным, - и Анна постаралась пропеть басом: «нарекаются младенцы в честь богоприимца Симеона и пророчицы Анны». - А кто твои крёстные? - Тётя Липа и дядюшка Пётр. - Кто бы сомневался. - Давай зайдём в церковь, здесь, на Арбате, и поставим свечи во здравие всех наших близких?***
Они пришли к обедне. Анна сразу прошла в церковь, а Яков задержался у ворот. Он внимательно прочитал расписание служб на масленичную неделю: 29 января, понедельник - Память преподобного Лаврентия, затворника Печерского, епископа Туровского… 30 января, вторник - Трёхсвятие, Васильев день… …3 февраля, суббота - Семён Богоприимец и Анна пророчица… …В храме народу было много, но все стояли достаточно просторно, чтобы можно было пройти. Анна поставила свечу перед иконой Богоматери «Умягчение злых сердец». Яков подошёл и встал за спиной жены. Она почувствовала его присутствие, но не обернулась, крестясь. И тут запел хор. Небольшой, человек шесть. Сольную партию вела девушка в белом платье. Луч солнца лежал на её плечах, погружая окружающее в сумрак. Казалось, что она сама, как свеча, горит белым пламенем, и голос её льётся чистый, ангельский, летит прямо в купол и оттуда эхом разносится по храму. От звуков голоса становилось как-то радостно на душе, казалось, что нет невзгод, что счастье будет… Анна заворожённо слушала, прижав руки к груди, в глазах её стояли слёзы, и губы шептали молитву… Пение закончилось, луч переместился к окну и очарование исчезло. Анна сморгнула и обернулась к Якову. - Как хорошо! — прошептала она. Яков кивнул, и они тихо вышли из храма…***
— Куда теперь? — спросила Анна. — Быть в Москве и не увидеть Кузнецкий мост? Мария Тимофеевна никогда мне этого не простит. Анна рассмеялась: — А тётя Липа скажет, что ты скуп и прижимист! — Вот именно! Кроме того, мы так ничего и не купили Виктору Ивановичу. — Да, — согласилась Анна. — Я бы хотела привезти ему чернильный прибор, такой… строгий, вызывающий уважение. А то он — известный в городе адвокат, а чернильница у него в кабинете старенькая, даже без крышечки. И ручку он кладёт на её край. — Я понял. Посмотрим…***
…Кузнецкий мост — это сплошные магазины и магазинчики, ателье и лавки… и толпы народа, как везде в Москве на масленичной неделе. Анна даже растерялась от изобилия витрин, дорогих и красивых предметов, от желания всё посмотреть и даже, может быть, купить. А если бы не Яков, крепко держащий её под руку, она уже, наверно, вся потерялась бы. На углу Неглинной и чётной стороны Кузнецкого моста стоял двухэтажный дом, на первом этаже которого размещались разнообразные магазины. Первым был «Книжный магазин А. С. Суворина». Анна не могла пройти мимо, да и Штольман был неравнодушен к книгам. Здесь было всё, начиная с «Дешёвой библиотеки» и кончая роскошным изданием «Императорский Эрмитаж». Штольманы выбрали «Русский календарь за 1889 год» и побыстрей покинули магазин, боясь, что не удержатся и купят-таки что-нибудь немыслимо дорогое и оттого не менее желанное. В магазине «Фарфор братьев Корниловых» Анна приобрела чайную пару для Штольмана как подарок к его дню рождению, и для себя — в память о Москве. Яков договорился, что купленное им доставят в «Столицу» — не возить же коробки с собой! — и оставил визитку гостиницы. Прямо на скруглённом углу дома находились «Ноты и музыкальные инструменты П. И. Юргенсона», о котором Анна слышала от дяди. Они зашли и сюда. Им навстречу вышел благообразный молодой человек, с прилизанными на прямой пробор волосами. - Прошу, господа. У нас есть ноты для любого инструмента: фортепиано, скрипка, флейта. Есть Лист, Шопен. Из наших — Чайковский, Алябьев. На любой вкус. - Молодой человек выложил перед Анной папки с нотами. — Чего желаете? Анна даже растерялась. Ей нравилась классика, и она охотно её играла, но после вчерашнего хотелось что-то похожее на то, что слышала. - А у вас романсы есть? - Как не быть. Есть. — Перед Анной появилась ещё одна папка. — Здесь романсы Глинки, того же Чайковского, Варламова… Есть малоизвестные авторы… Выбирайте. Анна аккуратно перелистывала ноты, бегло «читая» мелодию. «Жалобно стонет ветер осенний» - этот романс вчера пела Варя Панина. Грустно так пела… А вот и «Ночь светла…». Называется «Вспоминай обо мне». Анна снова воочию увидела Варю, услышала её низкий голос, гитарный перебор… На фортепиано тоже хорошо будет звучать… «Милая» - об этом романсе ей рассказывал дядя и даже напевал, изображая цыгана с гитарой… Чайковский, «Слеза дрожит в твоём ревнивом взоре…» Анна знала эти стихи А. К. Толстого, и ей особенно нравился последняя строфа:Но не грусти, земное минет горе, Пожди еще — неволя недолга, — В одну любовь мы все сольемся вскоре, В одну любовь, широкую как море, Что не вместят земные берега!
Вот два последние романсы она и возьмёт… Пока жена перебирала и выбирала нотные новинки, Яков отошёл к окну и посмотрел на перекрёсток. Он заметил эту девушку, когда они с Анной, отпустив извозчика, переходили Неглинную. Одетая не богато, но и не бедно, по-мещански, она прогуливалась неспешно по нечётной стороне Кузнецкого и возвращалась к перекрёстку, как бы невзначай заглядывая в витрины. Якову не понравилось нарочитость, с какой она ходила: было холодно, девушка явно мёрзла, но не уходила далеко и никуда не заходила. И сумка-кисет у неё в руках была чуть великовата и явно пуста. Проследив за взглядами, которые девушка бросала по сторонам, он вычислил ещё двоих молодых людей — её подельников. Один, по виду мастеровой, прохаживался по Неглинной. Второй, по виду студент, прохаживался по чётной стороне Кузнецкого, вдоль магазина Шанкса. Магазин был дорогой, для состоятельных покупателей. Это и насторожило: что бедному студенту делать около такого магазина? Яков прикинул, что могло заинтересовать молодых людей и, оглядев магазины вокруг перекрёстка, понял — ювелирный Карла Фаберже. Штольман оглянулся на жену. Анна увлечённо обсуждала с приказчиком, какое издание нот лучше. Приказчик предлагал отдельные произведения, изданные в подарочном виде. — Не стыдно-с такие и подарить, — говорил он, раскладывая перед дамой ноты. — Посмотрите, какая печать, обложка. Представьте-с, как ноты будут выглядеть на крышке рояля или пюпитре фортепиано. — Убедили, — рассмеялась Анна и отложила папку в стопку уже выбранных нот.– И ещё мне бы хотелось, чтобы произведений было несколько и разных авторов. — Вам нужны сборники? — Да-да, — обрадовалась Анна. — Именно сборники. И ещё для флейты, если есть. — Есть, — почтительно склонил голову приказчик. — Как не быть-с. И с ловкостью фокусника извлёк из-под прилавка несколько папок… Когда Яков с Анной вышли на улицу, подозрительная троица была на месте. Они явно кого-то или чего-то ждали. Оглядевшись, Штольман заметил на противоположной стороне Неглинной молодого человека в штатском. Но по выправке, по тому, как тот оглядывался вокруг и прижимал к боку левую руку, по… в общем, он понял, что молодой человек — полицейский. Яков прикинул, как бы он организовал полицейскую операцию, и вычислил ещё четырёх полицейских. Он сам бы расположил своих людей там же. Кивнув головой своим мыслям, Яков подхватил жену под локоть и повёл её к магазину Шанкса. Анна была счастлива. Ей есть чем радовать мужа вечерами. Она выучит и сыграет ему Чайковского. Яков любит классику. Это она помнит по домашнему концерту с Коробейниковым. И ещё - Яков не будет возражать, - она купила Маше Волковой в подарок. Рояль в гостиной у них стоит, не Михаил же играет на нём… В магазине Шанкса Анна в восхищении рассматривала витрины. Здесь торговали изысканными аксессуарами для женщин, серебряными и эксклюзивными ювелирными изделиями, драгоценными камнями, изящными украшениями. У Анны даже глаза разбежались… Яков, довольный, что жена отвлеклась, сделал покупки по своему разумению, оставил визиту гостиницы и окликнул Анну... Штольманы вышли на Кузнецкий, и Яков вздохнул удовлетворённо: — Подарок Виктору Ивановичу куплен, - и оглянулся в сторону перекрёстка и вновь увидел подозрительную троицу. Все трое крутились у магазина Фабереже. Видимо, развязка близка… — А я купила ноты, — счастливо улыбнулась Анна. — И для фортепиано, и для флейты, и… для Маши Волковой. Ты не возражаешь? У них же есть рояль? Я купила Чайковского… — Замечательно, — улыбнулся Штольман, беря жену под руку и направляясь к перекрёстку. — А Чайковский — любимый композитор всех Волковых. Любовь Аркадьевна с ним лично знакома, и он даже бывал у них в гостях. — Да что ты?! — изумилась Анна И в это время всё и случилось. Из магазина Фаберже, довольно улыбаясь, вышел дородный богато одетый купец, держа по бархатной коробочке в каждой руке. Всё произошло так быстро, что даже Штольман ничего не успел заметить. Купец оглушительно заорал: «Караул! Ограбили! Лови вора!» На перекрёстке появились несколько городовых. Руководил ими тот самый, вычисленный Штольманом, молоденький, возраста Коробейникова, полицейский. Московский Коробейников кинулся к "мастеровому". Тот со всей силы ударил полицейского, но споткнулся о подставленную подножку и рухнул на мостовую. «Некрасиво, но действенно», — мысленно похвалил Штольман сыскаря. «Студент» в отличие от подельника перешёл с бега на быстрый шаг, пытаясь смешаться с толпой, поспешившей к перекрёстку. Когда он поравнялся со Штольманами, Яков неожиданно крепко схватил его за ухо и пригнул к земле. «Студент» зашипел от боли и попытался вырваться, но не тут-то было: Яков держал крепко. — Дяденька, отпустите! — тоненько закричал пойманный. — Больно! — Отпущу, когда надо будет, — спокойно сказал Штольман и поискал глазами девушку. Она выбралась из толпы и зашла в ближайший магазинчик. «Гусевский хрусталь» — прочёл Яков. Что ж, правильно сделала. Как только всё закончится, она спокойно уйдёт. Никому и в голову не придёт, что она заодно с грабителями. Видно, так и было задумано… Пойманный стоял, согнувшись в три погибели, тихонько поскуливал, но больше не дёргался. К ним, прихрамывая, подбежал молоденький полицейский с двумя унтерами. «Студента» обыскали — «Ничего нет, ваше благородие» — и увели. Ухо у того было пунцовое. — Сударь… — сказал сыскарь, утирая кровь на лице. Нос его прямо на глазах лиловел. — Я… благодарю вас за помощь… За его спиной неожиданно вырос человек в пальто и котелке, как у Штольмана. Вкрадчивым голосом он поинтересовался: — Коробкин! Вы когда делом будете заниматься? — И вдруг рявкнул: - Где задержанные? Коробкин невольно опустил руки и выпрямился по стойке «смирно». — Задержанные задержаны, господин Шульман. А этот господин… — Утритесь, Коробкин, — брезгливо сказал начальник и обратил строгий взгляд на Якова. — Шульман, Яков Петрович, начальник сыскной части. - Штольман внутренне вздрогнул, а Анна взяла мужа под руку. - Вы свидетель? — Да. — Вы что-нибудь видели? — Я всё видел. И, кстати, господин Шульман, в магазин «Хрусталь» зашла девушка с сумкой-кисетом, их сообщница. — И Яков обрисовал, как она выглядит. — Гм. Воронов, Фролов! - Окликнул Яков Петрович городовых. - Слышали? Взять и - в участок. Полицейские бегом кинулись к магазину и через минуту вывели девушку-«мещанку» и увезли. Проводив глазами удаляющийся полицейский возок, Шульман шумно выдохнул: — Взяли-таки… Слава Богу, — и размашисто перекрестился. - Нам эта шайка уже месяц покою не даёт. Благодарю за помощь в поимке, господин… — Штольман, надворный советник. И по полицейской части - Коллега, значит, - расцвел улыбкой Яков Петрович. - Тогда ещё раз благодарю за помощь. - А смена у вас, господин Шульман, растёт достойная. — Что такое? — насторожился тот. — Вы о ком? — О вашем молодом помощнике, — пояснил Яков. — Как он задержал вора! Подножкой! — Да, — воодушевлённо подтвердила Анна. — Он настоящий герой. Московская полиция должна им гордиться. — Слышишь, Коробкин? Ты, говорят, отличился? Молодец. Хвалю! — Рад стараться, — прогундосил молодой сыскарь, шмыгнув носом. — Как вас зовут? — спросил его Штольман. — Коробкин Антон… — отрапортовал тот, — Алексеич. — Коробкин, Антон Алексеевич, — повторил Яков, вглядываясь в лицо молодого полицейского. Тот чем-то неуловимым и внешне был похож на Коробейникова. У Якова даже сердце защемило. — Благодаря таким вот молодцам в Москве благочиние и порядок. — Стараемся, господин надворный советник, — радостно ответил Коробкин и побежал вслед за начальником. — Как чудесно! — с восторгом произнесла Анна. - Такое приключение!.. — Да-а-а, — задумчиво протянул Штольман. — Пора сматывать удочки! Не то… Анна нахмурилась, соображая. Посмотрела на мужа, потом вслед Коробкину и закончила: — Опять во что-нибудь попадём? — И рассмеялась: — Я тебя люблю, Яков! — Куда теперь? — В гостиницу? — А мы всем купили подарки? — Да, — удивлённо ответила Анна. — Маме — платок, папе — чернильный прибор… — Дядюшке Петру, тётушке Липе… — Ох! — Вот именно «ох»!.. Через полчаса Штольманы, наконец, покинули Кузнецкий мост — улицу лавок и магазинов.***
Вернувшись в гостиницу, Анна с наслаждением разулась и с размаху уселась на диван, вытянув ноги. — Устала, — заявила она мужу. — Никуда не пойду больше. Вот так и буду сидеть. — Сидеть долго не придётся, — со вздохом ответил Яков, присаживаясь рядом. — Скоро карета за нами приедет. — Зачем? — удивилась Анна. Штольман вспомнил, что вчера так и не сказал жене про приглашение, а сегодня совсем забыл предупредить её. — Нас Любовь Аркадьевна пригласила на вечер. — Он огляделся: конверт лежал на столике в прихожей. Встал, принёс, протянул Анне. Та нахмурилась, читая. — Нельзя отказаться, — добавил он примирительно. — Нам обязательно идти в гости? — поднявшись с дивана и подходя к окну, спросила Анна. — Да. — Но мы бы могли провести этот день вдвоём! — повернулась она к мужу. — Ты бы хотел? — Да, — помолчав, снова вздохнул Яков и подошёл к жене. — Но мы всё равно пойдём туда? — Да. — Ты удивительно многословен. Анна обиженно повернулась к Штольману спиной, но он перехватил её и повернул лицом к себе: — Аня! Я сам никуда не хочу идти. Я с радостью провёл бы этот день с тобой вдвоём, тем более что мы завтра уезжаем. Но Лидия Аркадьевна мне не чужой человек. Можно сказать, что она заменила мне мать. Первое в своей жизни Рождество в семейном кругу я встретил у неё. Первые летние каникулы я провёл у неё и все последующие, пока учился в Корпусе, тоже у неё. Это мои самые счастливые детские воспоминания. Первую ласку, искреннюю заботу и интерес к себе я получил от неё. Понимаешь? Я не могу не пойти, Аня! Анна порывисто обняла Якова, прижалась щекой к его щеке: — Понимаю, Яша, понимаю. Мы пойдём в гости и пробудем там столько, сколько будет нужно. Как ты скажешь, так и сделаем. Яков выдохнул и почувствовал, как по его щеке сбежала одинокая слеза. Он не думал, что обида жены так заденет его и ему придётся оправдываться. Он сильнее зарылся в волосы Анны, пахнувшие весенними цветами, погладил их и незаметно вытер мокрую щёку. — Как называются твои духи? — «Сирень». Тебе нравится этот аромат? — Очень, — облегчённо выдохнул Яков: он угадал с подарком. — Ты пахнешь весной, переходящей в лето. — Мне дядя их привёз. Сказал, что они очень идут хорошеньким молоденьким девушкам. Особенно тем, кто собирается замуж. Он хорошо в них разбирается. — В девушках или духàх? — И в тех, и в других, — засмеялась Анна и, отстранившись от мужа, посмотрела ему в глаза. Яков улыбался, но глаза его оставались серьёзными. Анна взяла его за руку и усадила на диван, пристроившись рядом. — Расскажи мне о себе и Волковых. Яков обнял жену и задумался. Он никогда никому не рассказывал о своём детстве и юности. Это были болезненные… и радостные годы его жизни. Вспоминая хорошее, он не мог не думать о плохом. Сердечная боль мучила его постоянно, он привык ней, как привыкают к неудобной обуви. В последние полтора года он подзабыл об этой давней боли, потому что сердечная мýка, связанная с Анной, была сильнее. Но теперь… — После смерти матери, отец быстро женился, — быстро заговорил Яков. — Ну, так мне показалось тогда. Я-то её помнил, а он, думал я, забыл, променял на другую… Её я не принял, и отец отдал меня своей старшей сестре, тётке Луизе. А сам уехал с молодой женой за границу. Он был ещё не стар, амбициозен: получил за Крымскую ордена Анны и Станислава, личное дворянство — и желал наслаждаться жизнью. Только деньги присылал на моё содержание. Тётка своих детей не имела. Да и, по-моему, просто их боялась. Она с подозрением смотрела на меня, видимо, ожидая, что я буду бегать, шуметь, бить посуду, ломать мебель, устраивать истерики — словом, досаждать ей. Но я был тихим, спокойным, вежливым мальчиком. И это ей было более подозрительно, чем если бы я оправдывал её ожидания. В доме было холодно и неуютно. Единственным светлым воспоминанием был лето, дача Закревского — тёткиного первого мужа. Он умер за столом, во время обеда, подавившись вишнёвой косточкой. Ему было 49 лет. — Яков помолчал, вспоминая. Анна сидела тихо, боясь пошевелиться. - Я прожил у тётки год, потом она передала меня своей младшей сестре - тётушке Эльзе. У неё я прожил восемь месяцев, затем меня снова вернули тётке Луизе. Её третий муж, фон Ланге, получил назначение в Лейпциг. — Штольман усмехнулся нерадостно. — Он похлопотал, отец прислал деньги в последний раз, и меня отдала в Первый Кадетский Корпус в Петербурге на полный пансион. Там я снова встретился с Волковым. — Снова? А где ты с ним раньше встречался? — Ах, да. Я же не рассказал, — улыбнулся Яков. — Дача Закревского. Волковы на всё лето снимали флигель. Вот летом 59-го, в парке, я впервые и встретил Михаила. Мы друг другу сначала не понравились, даже дрались, уж не помню из-за чего. А встретившись в Корпусе, обрадовались, словно дружили давно и крепко. Он познакомил меня с родителями и старшим братом, Иваном. Вот тогда-то Любовь Аркадьевна и стала меня опекать… — Яков облегчённо выдохнул: рассказ подходил к концу. Ему действительно стало легче, словно он разбил скорлупу, сковывающую его сердце. — С тех пор праздники и каникулы я проводил у Волковых. Помнится, Любовь Аркадьевна очень жалела, что мы учимся в столице, а не в Москве. А её муж, Александр Иванович, всегда ей на её сетования возражал, что молодым людям надо воспитываться вдали от сердобольных мамаш и нянек… Яков помолчал. — У них в тот год, когда мы поступили в Корпус, умерла от кори младшая дочь, Сонечка. А за два года до этого они потеряли старшую дочь, Ирину. — Тоже умерла? — вырвалось у Анны. — Нет, — покачал головой Штольман, - утонула в Финском заливе: лодка перевернулась от внезапно налетевшего ветра. Тел так и не нашли. В лодке ещё были гувернантка, горничная, денщик Александра Ивановича… После чего Волковы перебрались в Москву. И я все восемь лет учёбы в Корпусе имел семью и дом, куда мог возвращаться… Волковы были единственными, кто поддержал моё решение по окончании Корпуса пойти в полицию. — А как ты решил стать полицейским? — рискнула спросить Анна. — А это после встречи с Василием Андреевичем Долгоруким. Нам с Михаилом было по шестнадцать, и мы задумывались о своей будущей службе. Учились мы на придворном отделении, стало быть, служить должны были при дворе. Василий Андреич был давним приятелем Волкова-старшего. Он ушёл с поста начальника Третьего отделения после покушения Каракозова и приехал к Волковым на пасху. Там я услышал от него слова про неумение охранять своего государя. Вот тогда я и решил… — И ты сразу стал полицейским? — Не сразу. Мы же восемь лет жили в «казарме», и нам хотелось вкусить воздуха свободы. И как это происходит со всеми молодыми людьми в столице… Помнишь у Пушкина: Вот мой Онегин на свободе, острижен по последней моде, как денди лондонский, одет, он, наконец, увидел свет… Вот и мы с Михаилом отдали дань свету… Потом Михаил попал ко двору, а я познакомился с Путилиным, Иваном Дмитриевичем. Это у него я научился всему, что умею по сыщицкой части… Волкова перевели Москву, а меня — к Варфоломееву… — Яков тряхнул головой. — Ну, это уже не интересно. Хватит воспоминаний. Давай собираться. — Уже? — Анна посмотрела на часы: да, пора. А жаль, так хорошо было сидеть вдвоём на диване, разговаривать… - А гостей много будет? - Волковы - люди известные. Каждый почтёт за честь быть приглашённым… - У меня осталось всего одно платье. Даже не знаю, подойдёт ли оно для приёма. — Надень и покажись, — посоветовал Яков. Анна убежала в спальню и через некоторое время появилась в нежно-сиреневом платье с кружевной отделкой. Войдя в гостиную, она сделала несколько вальсирующих движений и остановилась пред Штольманом. На его взгляд, она была прекрасна: юная, красивая… желанная. Захотелось обнять, прижать к себе, уткнуться лицом в волосы, пахнущие сиренью… Подарок! Чуть не забыл!.. — Ты прекрасна! — воскликнул он искренне. — Даже без всяких украшений. И ещё — вот. Он вынул из внутреннего кармана сюртука коробочку и протянул жене — Что это? — любопытно спросила Анна, разглядывая нарядную упаковку. — Это тебе. На день рождения. — Яков?! — потрясённо произнесла жена, переставая разворачивать подарок. — Откуда ты узнал? — Я произвёл скрупулёзное расследование: опросил свидетелей, сопоставил известные мне факты, собрал неопровержимые доказательства — и вот. Открой, наконец, коробочку. В коробочке лежал флакон духóв. Он был размером с ладошку, зелёного стекла, с такой же крышечкой, оплетённой позолоченной нитью с вкраплениями мелких, как песчинки, камешков, на крышечке — букет цветов из кованого золота. Анна вынула флакон и открыла: мягкий и нежный аромат сирени. — Как ты догадался?.. Хотя чего я спрашиваю?! — Анна подбежала к зеркалу. — Тебе нравится? — Очень! — Закрыв духú, она посмотрела на отражение Якова в зеркале и решилась. — А у меня для тебя тоже есть подарок. — Она взяла с комода, где лежали доставленные с Кузнецкого покупки, коробочку, перетянутую цветной лентой, и протянула мужу: — Вот. С днём рождения! Яков медленно развязал бант и открыл крышку. На свет появилась чайная пара Корниловского фарфора. — Тебе нравится? — Нравится, — ответил Яков, держа блюдце с чашкой на ладони. Он представил себе, как Анна наливает чай и пар подымается над чашкой, как он подносит чашку к губам и осторожно пригубливает… Тряхнув головой, он поставил пару на стол и опёрся кулаками на столешницу, по-полицейски нависая над столом. — Второй пары не хватает. Вашей, Анна Викторовна. — А я и себе купила, — весело откликнулась жена и достала вторую такую же коробочку. На свет появилась ещё одна пара с другим рисунком и чуть меньшего объёма. — Вот. Будем вечерами чаёвничать. Часы пробили семь…***
Ефим приехал за Штольманами не в возке, а в санях «с верхом». Внутри кузов был обит красной тканью на вате. Сидеть в таких санях было одно удовольствие! Они быстро доехали до дома на Остоженке. Во дворе, к удивлению, никого не было. В каретном сарае стояли три возка, да кучера возились около. — Мы что, приехали рано или уже опоздали? — спросил Штольман у Ефима, помогая Анне спуститься. — Как велено, так я вас и привёз, Яков Платоныч, — степенно ответил тот. Яков дёрнул бровью и поднялся с женой по ступеням. Дверь распахнулась перед ними сразу. — Прошу, Яков Платоныч, — улыбнулся швейцар. — Здравствуй, Павел, — улыбнулся в ответ Яков. — Ты уже при дверях? — И при дверях, и при гардеробе-с, — отвечал слуга. — Давненько вы у нас не бывали, Яков Платоныч. Много у нас перемен с тех пор. — Да я знаю. Мне Михаил Александрович рассказывал. Штольманы прошли направо, в гардеробную: судя по пустым крючкам, народу было немного. Павел подхватил их пальто и кивнул мальчонке лет семи-восьми, сидевшем на скамеечке при дверях: — Проводи господ, Пётр. — Это твой уже такой большой? — присмотрелся Яков. — А жена твоя — Манефа, кажется? — тоже в доме служит? — Точно так-с, Яков Платоныч. И сынок при гардеробе на подхвате, и Манефа на кухне в поварихах, и старшенькая моя, Агаша, у барыни при книгах. Она у меня грамоте обучена, — с гордостью закончил Павел. Яков кивнул, и вслед за Петром Штольманы направились к парадной лестнице, на верху которой стояла хозяйка дома — Любовь Аркадьевна Волкова. Она была высокая, тучная, но голову держала высоко. На вид её можно было дать лет пятьдесят, но Анна знала, что Волковой около шестидесяти. Она глядела на гостей, поднимавшихся к ней по ступеням, строго, как мать на расшалившихся детей. Анне стало неловко, словно она и в самом деле провинилась в чём-то. А Яков, подходя ближе, улыбался, словно зная, что ничего ему за шалость не будет: ну, пожурят, оставят без сладкого… — Наконец-то, пожаловал! — сказала Волкова своим громким, густым, подавляющим все другие звуки голосом. — Уж пять дней в Москве, а навестить так и не удосужился? Чай, не чужой! — Любовь Аркадьевна, — целуя даме руку, произнёс Яков, — вы, как всегда, строги! — А кабы не приглашение, так и не появился бы, а? — притворно-тихим и тонким голосом говорила Волкова. Она любовно оглядела Якова, погладила по волосам и, поцеловав в лоб, отпустила. — Всё такой же. Седины и морщин прибавилось, а в глазах тот же блеск и в улыбке — коварство… — Она погрозила пальцем: — Хитёр, да меня не перехитришь. Вижу: спокоен, душевно доволен и счастлив. Я права? — Во всём, — подтвердил Штольман. — Позвольте представить: Аня, это Любовь Аркадьевна. Любовь Аркадьевна, моя жена — Анна Викторовна. Волкова, поддёрнув, поправила рукава и взглянула Анне прямо в глаза. Та не отвела глаз, в свою очередь разглядывая женщину, заменившую Якову мать… — Хороша! — покрутила головой Лидия Аркадьевна. — Красавица, умница, тебя любит… Где ж ты такую нашёл? Такие, чай, на улице не валяются? — Именно на улице и нашёл. В провинциальном, захолустном, по столичным меркам, городишке… — Только я не валялась, — вступила в разговор Анна, сердито сверкнув на мужа глазами, — а ехала на велосипеде и чуть его не сбила! — Было дело, — усмехнулся Яков, беря жену под локоток. Анна строптиво дёрнула плечом, но муж держал крепко. Любовь Аркадьевна громко и от души расхохоталась: — А так их, мужиков! Пока с ног не собьёшь да в пыли не изваляешь, он тебя и слушать не будет! Молодец, Анна! Всегда так поступай. Особенно с Яшей. Он у нас такой! С ним по-другому нельзя. — По вашим словам выходит, что я просто… монстр какой-то! — Медведь! Бурбон! Монстр! — вспомнила Анна Чехова. — Медведь! Медведь! Медведь! — подхватила весело Волкова. — Спелись! — в притворном ужасе закрыл Яков глаза. — Уже? — раздался голос. — Когда же вы всё успеваете-то?! — К ним, улыбаясь, подходил Михаил. — Мама, к столу не пора ли, раз Штольманы уже приехали и даже успели спеться? — Пора. Миша, веди Аню, а ты, Яша, удостой чести старуху! — Какая же вы старуха, Любовь Аркадьевна! — искренне возмутился Яков. — Это вы мне честь оказываете, приглашая. Так они вошли в залу, где были гости. Немного, до полутора десятка. Штольманов подвели к «важному» гостю: московскому генерал-губернатору — Владимиру Андреевичу Долгорукову, бывшему на приёме с внуком Владимиром. Непосредственный начальник Михаила благосклонно принял Штольманов, даже сделал комплимент Анне. Вторым «важным гостем» был отец Александра Старцева — Алексей Дмитриевич. Его отец, князь Б*, умер всего пять лет назад, и для Анны он был человеком из «преданий старины глубокой». После обеда «важные гости» уехали, остались только «свои», как сказал Михаил, и атмосфера в доме стала простой и домашней. После обеда были танцы. Любовь Аркадьевна пригласила оркестр Ставра Гордеева, игравшего музыку на балах в Благородном собрании. Полонез по общему согласию пропустили и попросили сыграть несколько вальсов. Яков и Волков были прекрасными танцорами. Любовь Аркадьевна проследила за тем, чтобы «мальчики» не пропускали занятий в танцклассе месье де Жулена. Они тогда увлеклись стрельбой и верховой ездой и не хотели тратить время на танцы. Но уже первый бал, где им пришлось присутствовать, показал, насколько Любовь Аркадьевна была права, заставляя из часами «вертеться», тянуть носок, держать спину… Их однокашники неловко топтались, наступали «дамам» на ноги, сбивались с такта — словом, выглядели далеко не лучшим образом. Тогда как Штольман с Волковым… Дамы мечтали станцевать с ними… Анна любила танцевать, а вальс - особенно. Её партнёрами обычно были отец или дядюшка. Молодые люди Затонска на балах, куда её заставляла приходить матушка, вальс игнорировали: слишком «вольным» он был, по их мнению. Ей очень хотелось пройтись по зале в паре с Яковом. Она помнила, как вальсировала с ним во сне, и это было прекрасно… Яков встал перед Анной и сказал, церемонно кланяясь: — Позвольте мне иметь удовольствие пригласить вас на вальс? Анна поднялась, прошла на середину залы и положила руки на плечи Якова. Как тогда, во сне. Раздались первые аккорды «Голубого Дуная» Штрауса, и они закружились… С Анной Яков танцевал впервые. Он ощущал под своей рукой её стройный стан, видел перед собой её прекрасные голубые глаза, подёрнутые чувственной дымкой, слышал её прерывистое дыхание. Она легко ловила его желание и поворачивалась туда, куда ему было нужно, легко переступая ножками в туфельках… Сказать, что это было прекрасно — это ничего не сказать. Анна вся погрузилась в звуки вальса, утонула в глазах Якова, растворилась в движении… Ничего даже близко к тому, что сейчас она ощущала, не было в её жизни! Это было лучше сна! Жаль, всё быстро закончилось. К ним подошли Михаил и Маша. — Яков, — сказал Волков, — поменяемся партнёршами, соблюдая этикет. Следующим был «Венский вальс». Михаил танцевал великолепно, легко и изящно вёл Анну по зале. Но такого погружения в танец, как с мужем, у неё не было. Яков вальсировал с Машей Волковой, был осторожен, аккуратен до такой степени, что она, рассмеявшись, сказала: — Яков, я не хрустальная, не рассыплюсь, если ты будешь кружить меня. Он кивнул, но скорости это ему не прибавило. Маша ещё несколько раз фыркала, пыталась заставить вести себя быстрее, но не преуспела. Они с облегчением расстались, вернувшись к своим первым партнёрам. Потом Анна танцевала с Яковом какой-то весенний вальс Штрауса. И снова вся растворилась в танце. Ей хотелось, чтобы, как во сне, Яков остановился и поцеловал её… Но вокруг были люди, и при-личия не позволяли… но так хотелось!.. И снова Анна плыла и таяла в его объятиях, как… шоколад. Ему хотелось попробовать на вкус её губы, но… вокруг были люди. Вряд ли они бы одобрили, если бы он поцеловал жену после танца… Потом была мазурка, которую Анна танцевала с Михаилом, Якову досталась Соня, а Александру Старцеву — Любовь Аркадьевна. Затем все дружно танцевали кадриль. Как оказалось, её знали только Анна и Александр, остальные путали фигуры, забывали, куда идти, сбивались, кого брать. Было весело. Оркестр после кадрили пошёл отдыхать, а все — в малую гостиную пить чай. За чаем говорили обо всём и все сразу. Когда зашла речь о музыке, все перешли в соседнюю, музыкальную гостиную, где стоял рояль. Анна воспользовалась моментом и подарила Маше купленные ноты. Та обрадовалась и сыграла с листа «Апрель. Подснежник». Любовь Аркадьевна попросила, и Маша с Соней спели дуэт Лизы и Полины из «Пиковой дамы». Анна была очарована. Сама она не пела, играла по настроению. Сейчас у неё было настроение слушать: на вопросительный взгляд Якова она отрицательно покачала головой. Маша уступила рояль Соне и села к Анне на диван. Соня играла Шопена, Листа, Чайковского. Александр стоял, облокотившись на рояль, и смотрел на невесту таким взглядом, что все старательно отводили глаза. Потом Александр уехал, и все снова вернулись в малую гостиную к чаю. Маша спросила у Анны, когда Штольманы уезжают. — Завтра, дневным поездом на Петербург. — Михаил вас проводит, — неожиданно сказала Любовь Аркадьевна. — Я? — удивился Михаил. — Вы с Машей. Я, уж прости, Яша, на вокзал не поеду. Тяжело мне в возке, а на санях холодно. А уж Миша с Машей подъедут. — И выразительно посмотрела на сына. Яков заподозрил подвох, но возразить не успел. — Да, Миша, — согласилась Маша и тоже выразительно посмотрела на мужа. — Мы обязательно, — она особо выделила это слово, — приедем на вокзал проводить Яшу с Аней. Прямо к поезду. — Как скажешь, дорогая, — не стал спорить Михаил и подмигнул Якову. — Я всё вижу! — предостерегающе воскликнула Анна. — Мужчины все такие, — вступила в разговор Любовь Аркадьевна. — За ними глаз да глаз нужен. Ты, Яша, не дал мне присутствовать на вашей свадьбе, так что уж не встревай. Аня, а жить вы где будете? С твоими родителями? Я чай, Яша в Затонске не на квартире живёт. В меблированных комнатах, да? — Мы в своём доме жить будем, — поспешила спасти мужа Анна и добавила с гордостью: — Нам дом к свадьбе подарили! — И нам на свадьбу дом, — с тяжёлым вздохом сказала Маша, — подарили… Михаил закашлялся и глотнул чая. Лидия Аркадьевна строго взглянула на сына, потом на невестку: — Как-то ты это нерадостно сказала, Машенька. — Ну, что вы, мама, — вступился за жену Михаил. — Маша рада дому и сейчас, и тогда… — и, снова закашлявшись, отпил из чашки, кинув на жену взгляд. — Я как вспомню, как мебель перевозили, — с ужасом продолжала Маша, не обращая внимания на предостерегающие взгляды мужа, — как обои меняли да посуду покупали, до сих пор… мурашки по коже — Это да, — довольно согласилась Любовь Аркадьевна. — Это было великое переселение. Никогда не думала, что у мужчин в шкафу и комоде столько беспорядка! — В шкафу и комоде у меня всегда порядок! — возразил Михаил. — А вот когда весь этот порядок в беспорядке выгружен, тогда да, это производит впечатление полного хаоса. Волкова махнула на сына рукой — что с тебя взять! — и повернулась к Анне: — А вы, Анечка, уже переехали в новый дом? Мебель, посуду купили? — Нет, — смутилась Анна. — Не успели. Но как только вернёмся в Затонск, так сразу… — Сразу?! — вырвалось невольно у Штольмана. Он помнил, как переезжал Михаил, и пришёл в ужас, представив себе, как они с женой идут рядом с телегами, перевозящими их «скарб»: Аннины, нагруженные выше человеческого роста - пианино, комод, зеркало, сундук со спиритической доской, и его, с единственным сундуком с книгами и одеждой. И горожане останавливаются и провожают их взглядами, полными сочувствия — к Анне и насмешки — к нему… Ребушинский обязательно напишет в «Затонском телеграфе»… — Можно не сразу, — прервала его мысли Анна. — На следующий день… или на неделе. В доме же ещё убраться надо, чехлы с мебели снять, окна вымыть, занавески повесить… — Вот-вот, — оживилась Маша. — И я о том же: и окна, и занавески, и ковры, и портьеры. А ещё пыль и паркет, стены и двери, ручки и… самовар! — Да причём здесь самовар, — рассердилась Любовь Аркадьевна. — Дался вам этот самовар! — А что с самоваром не так? — полюбопытствовал Штольман. — Это тот, такой большой? От дедушки который остался? — От прадедушки, если быть точным, — произнёс Михаил скорбно. — Он из этого самовара со всем полком чай пил на привале. — С каким ещё полком? — раздражённо спросила Любовь Аркадьевна. — Ну, да, самовар большой. Зато сколько гостей можно за один раз напоить! — Мама, — сказала Маша, — у вàс за один раз столько народу не набирается, а уж у нас и подавно. Нам на всех одного чайника хватает. — Не слушай их, Яша! — категорически заявила Волкова-старшая. — Такой самовар! Пить из него и радоваться, а они… — А что они с ним сделали? — поинтересовался, стараясь не рассмеяться, Яков. — А! — махнула рукой Лидия Аркадьевна. — В трактир отдали! Никакого уважения к дедушкиному наследству! — К прадедушкиному, — уточнил Михаил. — А как в трактире обрадовались! У их самовара носик отвалился. Так наш им как раз пришёлся. — Так благодарили, так благодарили! — продолжила Маша. — Даже обещали «забесплатно чаем напоить, как придём». — А самовар большой или… очень большой? — спросила Анна с любопытством. — На четыре ведра, — ответил Михаил. Анна ахнула: — И вы отказались?! Да это же… это же… — Царский подарок, — подсказал Штольман. — Вот именно, Яша, царский! — подхватила Любовь Аркадьевна. — Ты меня понимаешь, а они нет. — Понимаю, — протянул Яков, переглянувшись с Михаилом. — Я всё вижу! — предупредила Анна. — Они снова переглядываются! — Мужчины! — осуждающе произнесла Маша. — Женщины! — хором сказали Яков и Михаил, и все засмеялись… …Разговор шёл своим чередом и коснулся первой встречи будущих супругов. Любовь Аркадьевна запомнила будущего мужа по начищенным до блеска сапогам и пуговицам. Яков рассказал про «барышню на колёсиках, в соломенной шляпке, как у гимназистки, небрежно съехавшей на один глаз». — А мы познакомились не так романтично, как вы, — вздохнула Маша. — На благотворительном балу, организованной матушкой по случаю… — Михаил нахмурился, вспоминая, — уж не помню, какому. Но помню, что он проходил в Благородном собрании. Народу было много, все толкались, мешали друг другу — словом, столпотворение, да и только! Генерал-губернатор тоже присутствовал, ну, и мне пришлось там появиться тоже. Причём в белом. Представляешь, Яш? Я — в белом… — Представляю, — кивнул, улыбаясь Штольман. — Ты был ангел во плоти. — Вот именно! Я так и сказал и предупредил, что за последствия не отвечаю. — Но они были не так уж и плохи, — спокойно возразила Лидия Аркадьевна. — Ты сам потом говорил… — Да-да-да, — раздражённо прервал Михаил. — Говорил. Но ПОТОМ. А сначала? Представляешь, Яша, я вхожу в колонный зал — и все замирают, разглядывая меня, как… медведя у цыган или обезьяну у шарманщика. Я иду — передо мной расступаются, мне смотрят вслед, за спиной — шёпот, я ни на миг не могу снять с лица выражение «как я рад вас видеть»… Анна представила себе это выражение и фыркнула. Рядом хихикнула Маша, у Волковой-старшей чуть дрогнули губы, Яков потёр подбородок, чтобы удержаться от улыбки. — Смеётесь, — горько произнёс Михаил. — Над собой смеётесь, между прочим. Я продефилировал по зале и устремился в соседнюю комнату, где был генерал-губернатор. Потому за мной не кинулись толпы восхищённых барышень и их мамаш. — Он был завидным женихом, — пояснила Анне Любовь Аркадьевна. — Вот-вот, — вступила в разговор Маша. — Моя опекунша, Аврора Карловна, так мне и сказала: «Это Михаил Волков, Мари, самый завидный московский жених». Я посмотрела на самого завидного: у него было каменное лицо, приклеенная улыбка и взгляд, устремлённый в никуда. «Истукан — подумала я. — Красивый, но истукан». Я так прямо Авроре и сказала. — А она что? — полюбопытствовала Анна. — Она загадочно улыбнулась. — Нас представили друг другу, — продолжал Михаил, — и тут заиграла музыка. И мне ничего не оставалось делать, как пригласить юную барышню на танец. — Это было незабываемо, — мечтательно закатив глаза, сказала Маша. — Он танцует, как Бог! За танец я готова была простить ему всё. — Да, так хорошо начиналось — и так плохо кончилось! — сокрушённо повертел головой Волков. — Это тоже было незабываемо, — успокоила сына Любовь Аркадьевна. — А что случилось? — спросил Яков. — Я привёл барышню к Авроре, и, по просьбе матушки, принёс два бокала какого-то напитка цвета бордо. И тут… - Волков сделал выразительную паузу и оглядел всех поочерёдно. — Я уже говорил, про столпотворение? — Говорил, — сказал Штольман. — Не тяни, рассказывай быстрее. — Как же вы нетерпеливы, Яков Платоныч! — укоризненно сказала Анна, понимая, что Михаил специально тянет время. — И тут, — повторил Михаил, — кто-то толкнул меня под руку — и вино выплеснулось!.. — Прямо на меня! — закончила Маша. — Представляешь, Аня: я в новом платье, специально сшитом для этого приёма, облитом какой-то… Платье мгновенно намокло, и весь перёд — в грязных потёках, как изысканно выразился мой супруг, цвета бордо. Словно кто нарочно меня окатил помоями! — Но я не нарочно! Так получилось — стал оправдываться Михаил. — Ты испортил бальное платье! — хором воскликнули женщины. Интонация была разная, но возмущение — одинаковым. — И что сделал ты? — поспешил вмешаться Штольман. — Я вылил второй бокал на себя, — как о само собой разумеющемся ответил Михаил. — Как?! — переспросила изумлённая Анна. — Просто плеснул на себя, — с нескрываемым восторгом сказала Маша. — И стоим мы оба, облитые бордо, и мило так беседуем о… погоде. Правда, Миша? — Правда, — довольно подтвердил Михаил. — Я тогда заметил, что лето в Москве теплее, чем в Петербурге. — А я добавила, что и солнечнее. — И как вы вышли из положения? — блестя глазами от сдерживаемого смеха, спросила Анна. Она представила себе Якова, в белом и грязном… — Просто, — с удовольствием ответила Любовь Аркадьевна. — Генерал-губернатор вышел из залы и увёл всю свиту за собой. А наши голубки упорхнули через кухню. Яков с интересом взглянул на Волкову-старшую. Встретившись с ней взглядом, приподнял вопросительно левую бровь. Любовь Аркадьевна утвердительно закрыла глаза и качнула головой — Да, упорхнули, если можно так сказать… — Михаил вдруг замолчал, раздумывая. — Мама, вы хотите сказать, что всё было подстроено?! Маша ахнула и повернулась к свекрови: — Мама, это правда?! — Ну, вином вы сами облились, — отмахнулась Волкова. — А встреча была подготовлена, — резюмировал Штольман. — Любовь Аркадьевна, я преклоняюсь перед Вашим талантом! Ты понял, Михаил? — Понял, — медленно сказал Волков, потрясённо глядя на мать. — Предложение Долгорукова, перевод в Москву по высочайшему повелению, назначение в губернское управление… это всё вы, матушка? — Всё я, — не стала отпираться та. — А кто бы, кроме меня, спас тебя от этой змеи Череватовой? Сам-то ты никак не мог с ней расстаться. Вот вмешаться и пришлось. Ты у меня один! Не забывай об этом. Начавший было сердито хмуриться, Михаил разом успокоился и виновато глянул на жену. — Это какая такая Череватова? — грозно спросила мужа Маша. — Фрейлина императрицы? Юлия… м-м… Леопольдовна? — Михаил кивнул. — Слышала я про неё от Авроры. У неё ещё заклятая подруга была… м-м… Нежинская! Вот! Мужчины быстро переглянулись и совершенно одинаково опустили глаза. Михаил стал сосредоточенно наливать в рюмки коньяк, Яков начал теребить левую манжету. — Вот-вот… — вздохнула Любовь Аркадьевна. — Подружки… Нежинская тогда себе в любовники князя Разумовского взяла, а Череватова Михаила себе присмотрела… И я вмешалась. И не говори мне сейчас «мама, как ты могла?» Будут свои дети — поймёшь, каково это глядеть, как твой сын под чужую дудку пляшет. — Так уж и плясал… — Плясал да приплясывал, — Волкова помолчала, успокаиваясь. — Об одном только жалею: тебя спасла, а Яшу нет. Яков, ни на кого не глядя, перешёл в правой манжете. — Я тебе писала про Нежинскую, Яша. Ты получал мои письма? — Получал, — посмотрел на Любовь Аркадьевну Яков. — А читал? — Читал. — А почему не отвечал? — Да всё… некогда было… — Я расстроилась, узнав о дуэли и твоей ссылке… — Она посмотрела ласково на Анну. — А теперь вижу: что Бог ни делает, всё к лучшему. Часы пробили одиннадцать. — Время не позднее, — сказала Волкова-старшая, вставая из-за стола, — да завтра прощёное воскресенье. Мы на кладбище пойдём, потом - масленицу жечь, затем - вас провожать. Во сколько поезд, Яша? — В три. — Хорошо, — кивнула головой Любовь Аркадьевна. — Успеем… Михаил, подвезите Яшу с Аней до гостиницы… Маша, жду тебя во вторник: к Сониной свадьбе начнём готовиться. Красная горка уже через два месяца, а у нас ещё конь не валялся…
