Сладость или гадость?

Должно быть, в какой-то момент здравый смысл перестает зауныло повторять, что идея сомнительная и, как правило, ведёт не к лучшему стечению обстоятельств или к травмпункту. Происходит предельно буквально, как, если бы над душой повис причитающий Чимин, а в целом, застрявшая во рту лампочка стоит паникующего Чонгука за рулём автомобиля и смеющегося Танни, пристёгнутого в детском кресле на заднем сидении. Из объяснений мычание не приводит ни к чему путному, Чонгуку приходится лишь догадываться о предыстории и надеяться, что не Танни заставил Тэхена заниматься непотребством в его-то возрасте. Мало ли. Так и приходится топтаться у ворот поликлиники, прикрывая собой Тэхена, и вообще, накрыть бы его лицо капюшоном, затянуть потуже шнурок и завязать бантом на носу. "Моя прелесть" – прошипел бы Чонгук, но старается не смеяться в голос, когда Тэхён пытается ему улыбнуться, скрепя зубами по стеклу. Зачем он это делает? Обезьянка. Сумасшедшая и ужасно красивая шимпанзе, застрявшая в эволюции, а не годах развития. Танни героически вызывается держать за руку вмиг побледневшего перед кабинетом Тэхёна, когда дежурный врач вызывает того из коридора, что пробуждает протяжные стоны умиления у собравшихся покалеченных экспериментаторов. К сожалению, врач убедительно просит ожидать вне стерильной процедурной, Чонгук даже рад. Братская ревность, не больше. Малым похожее на волнительное ожидание застаёт на шестнадцатом уровне тетриса. Сначала показывается красный нос Тэхёна, а потом его влажные глаза на подозрительно бодром лице. Как обычно, впрочем. Незаметно шмыгнув с пластиковой скамейки, Танни в два счёта повисает на ноге Тэхёна и беззубо улыбается тому, откинув голову кверху, а Чонгук завидует, что младшенькому так можно, и вяло подбирается к ним следом. Прозрачная неловкость гложет. Да, он солгал накануне. – Ты как? Навскидку по Тэхёну мало чего можно сказать прямо сейчас, ну, помимо того, о чем постоянно размышляет и придумывает Чонгук наперёд моментов их уединения, собственно, коих не очень много, когда у вас есть дети. У Чонгука. Тэхёна же быстро отпустило от пакостей меньшенького. Чонгук правда о них не знал. Тэхён стоит почти впритык, ощупывая свои щёки, нос, посиневшие губы с грустно опущенными уголками, которые, как бы ни силился, поднять не может даже для Чонгука – эффект действия местной анестезии. – Круто. Но мой рот лежит как будто на плечах. Интересно, Джокер чувствует то же самое? – последнее без внимания на Чонгука, только для Танни, повисшего под коленом и не отпускающего, пока они шагают к парковке. – Джокер страшный, а Чонгуки говорит, что Хёни хён красивый, – лукаво стреляя глазками, малой чувствует неладное на уровне генов и спешит спрятаться за машиной. – Ты так считаешь? Правда? – Тэхён, конечно, обольщён и удивлён (конечно нет), и что прекрасно – лицо не выдаёт, замерев недовольной маской. – Извини, я бы приоткрыл рот от неожиданного признания, но не чувствую половины лица. Недвусмысленным жестом Чонгук показывает Танни, что того ждёт расправа бобовой пастой на ужин и замороженный сельдерей в его штанах, если он осмелится ему перечить. – Просто нахожу тебя привлекательным. Возможно, чуть больше врача из неотложки и парня в гипсовых шортах, думаю, – запинается так внезапно, что не понимает, почему вдруг стало тесно и его бессмысленно болтающиеся руки оказались между ним и Тэхёном – тот его обнимает. Просто так. – Эм-м, на нас пялятся. – Когда пялишься на меня ты, я молчу и ловлю завистливые взгляды остальных. У тебя такой тёплый животик, – мелодично урчит Тэхён, совершенно бессовестно потираясь о Чонгука. – А теперь поехали убираться в твоём доме, обманщик. – Анестезия на язык не действует? Дрожь в голосе Чонгука не подделать, но она сильнее испытываемой им неловкости и внезапного стеснения, потому что Танни за ними подглядывает. А ещё он начинает подозревать, что Тэхён догадался или даже знает. Знает то самое. – Нет, только щёки. Хочешь потрогать? Они похожи на желе или внутренности экзотического фрукта. И, как бы да, Чонгук работает над тем, как оказаться внутри Тэхёна. Желательно незаметной крошкой бактерией, которой будет хорошо жить в тепле его сердца и знать, что от его биения зависит его жизнь тоже. Потыкать онемевшие щёки отважно вызывается Танни, вихрем сбив Чонгука с ног и без всякого намека нагло просится подсадить к лицу Тэхёна. А ведь эти обвисшие красные пирожки могли принадлежать только Чонгуку в какой-нибудь из параллельных вселенных. Дорога растягивается сплошной полосой. Ближе к дому Тэхён подвисает взглядом на уличных фонарях сквозь лобовое стекло, едва ли не засыпая с широко открытым ртом, истекающим розовой слюной. Эстетика лица в боковом зеркале так себе. Тэхёну простительна его глупость, и он заслуживает того, чтобы оставаться красавчиком дальше, Чонгук даже рад, что у него есть та редкая возможность прикоснуться к нему. На самом деле, он не просто протягивает Тэхёну салфетку, чтобы невзначай задеть его пальцы своими, а отвлекается от дороги, обтирая мокрый подбородок и уголки губ. В них рваные ранки, которым нужно время затянуться, если Тэхён будет разговаривать и смеяться меньше обычного, однако у него с этим большие проблемы. У Чонгука тоже. — Круто, ты умеешь водить машину, — запоздалый комплимент выходит резким. Тэхёну вот тяжело сдать практику хотя бы без половины косяков, за которые прав лишают. То есть, комплиментом он вслух помечает для себя, что может доверить свою жизнь Чонгуку. В принципе, не только жизнь. — Да, есть такое, — застенчиво мнётся Чонгук, открывая дверь сзади, откуда достаёт спящего Танни. Прелестный ребёнок, мимиметр зашкаливает, щёчки румянятся, челюсть Тэхёна по-глупому отвисает, вместо улыбки. — Благодарю, что присмотрел за ним. — Наоборот, — конечно, вместо хихиканья звук слетает сомнительный. — Мы собирались пойти помочь тебе навести порядок. — О, я справился, не стоит. — Тогда, — найти повод заскочить Чонгуку к нему домой за секунду сложно, — предлагаю уложить Танни спать и забежать ко мне за его рюкзачком, вдруг там что-то важное, зубная щётка, к примеру, или пластыри. Видимо, Тэхён в прошлой жизни был менее безнадёжным и спас, допустим, небольшую страну от голода, потому что Чонгук к нему возвращается без Танни. Более того, он принёс печенье и упаковку скитлс. Значит, шорты могли быть покороче, так как словами Тэхён сейчас выражаться не в силе, Чонгук же ведёт себя довольно расслаблено в предоставленном кресле. Ноги раскинул отчётливо по-мужски и разглядывает стены, на одной из которых пометки ручкой прямо на обоях. — Это не я, — следит за взглядом Чонгука, тот хмурится и переводит глаза на Тэхёна, зная наперёд, что он лжёт, — только про дрожжи. Нужно было делать доклад о них. Мы можем поговорить? — очень по-тэхёновски переводить тему внезапно резко и на руку себе. — Конечно, — Чонгук сгребает ноги, когда Тэхён подсаживается ближе, на самом деле, слишком близко, и его ноги попросту мешали бы Тэхёну сидеть напротив него свежей маргариткой, совершенно непричастной к тяготам этого мира. В горшок только пересадить, чтобы без зазрения можно было унести к себе домой. — О чём? — У тебя кто-нибудь есть? — уточнение, Танни-то ему уже давно слил, что конкурентов не намечается. — Нет, — напрягаясь отвечает Чонгук. — Почему именно этот вопрос? — Промелькнувшие однажды в моей жизни, почему-то обязаны об этом спрашивать, особенно мамины подруги, у которых дочки с кривыми зубами и гормонами убитым лицом. — И что ты им отвечаешь? Чонгук считает, будет незаметным поддаться вперёд, чтобы услышать негромкий ответ Тэхёна. — Тоже нет. — Хорошо, — о, нет, это не "чувак, ты веришь в судьбу?", а писклявое фанатское "выходи за меня, оппа". — Так думаешь? — Разве не здорово в клубе одиночек? — предполагает Чонгук, собрав волю в трясущийся кулак. Глаза режет от сыплющихся из них сердечек. — Можно не чистить зубы в воскресенье и ходить в пижаме целый день, заливать хлопья не молоком… — А газировкой! — дополняет Тэхён, подскакивает от восторга так, что зацепляет подбородком колено Чонгука, когда приземляется на место. — Прости, я забыл тебя угостить. Тэхён быстро перебирает содержимое холодильника, помимо еды в фольге, оставшейся с обеда, у него есть несколько банок колы, йогурты с истекающим утром сроком, спрей для горла и чашки Петри с плесенью для опыта. Не ему, Чимину, просто Хосок отказывается держать это в своём доме. Чонгук ловит банку на лету, свою же Тэхён прикладывает к губам и протяжно стонет от того, что начинает понемногу чувствовать. — Это смазка? — не оставляет без внимания Чонгук. Он, может, нечасто ей пользуется, но видал в супермаркете похожее в интим товарах. — Угу, — а Тэхён даже неловкость не испытывает, — как знал, что нужно брать с охлаждающим эффектом. Не подумай ничего, я не намекаю, у меня правда болит рот, кажется, губа порвана. Подуешь? — его лицо оказывается так близко, что Чонгук с писком отлетает к стене от внезапного осознания того, что у Тэхёна есть веснушки. Веснушки! Катастрофа. — Я допью дома, — а мог допить Тэхёна из его чудесно опухших губ с трещинками в уголках и холодных из-за тюбика смазки. Наверняка холодных, откуда же ему знать на самом деле? — Я проведу! — даже если в клубе одиночек здорово, идти домой одному может быть немного страшно. Вряд ли, конечно, Чонгук из робких, просто Тэхёну бывает слишком пусто оставаться самому в доме. А ещё всякие шорохи на чердаке или сверчки под полом. Не самый смелый, однако проводит. Между домами две минуты пешком, однако они растягивают до шести, по пути подбирая раковину улитки, зачем-то обрисовывают свои ступни по настоянию внутреннего тэхёнового голоса. Чонгуку остаётся верить, что от этого их дружба станет сильнее под полнолунием и поражается находчивости Тэхёна, у него стоит поучиться искусству растягивать время. Поразительно, расходиться совершенно не хочется, а по пути уже не осталось деревьев, чтобы бесцельно срывать с них листья и обдирать пластинку до черешка. Зачем? Тэхён предполагает, что на нём находится тюрьма плохих бактерий. — Ни слова больше, — прячась за сложенными в домик руками, Чонгук сдерживает смех, чтобы не перебудить соседей. — Разве не поэтому они живут колониями? — Тэхёну приятно видеть, что благодаря ему кому-то хорошо, что именно он причина смеха и улыбки. Однако, правда, им стоит быть тише. — Я бы хохотнул с тобой, но лицо всё ещё плохо двигается. — И не чувствуешь? — Нет, — Тэхён подставляет щеку, — можешь ущипнуть. — Если ты хочешь, — и Чонгук хочет, чем не прекрасно обоюдное согласие? Щипает легонько, обычно с Танни он себя так не ведёт, а выкручивает его пухлые щёки до красных пятнышек и получает под ребро ответный удар острой коленкой. С Тэхёном он вдруг сентиментальная плюшка. — Пора? — До завтра, — сквозь грустную улыбку говорит Чонгук, перед тем как дать наставление, — постарайся больше ничего не сунуть в рот. — Тебе лучше проконтролировать это, — кричащим намёком предлагает Тэхён, но вряд ли остаётся услышанным, Чонгук поднимается по ступенькам к двери. Разворачиваться, чтобы вернуться домой, печально, и Тэхён не спешит, всё же его дома никто не ждёт, а у Чонгука Танни, и родители приезжают завтра, наверняка привезут вкусностей и приготовят домашней еды. — Спокойной ночи, Чонгук, — напоследок, пока ещё может быть услышан до того, как дверь захлопнется. Но она берёт и не закрывается, Чонгук не уходит и даже не отворачивается. Ладно, Тэхён спас воображаемый город не только от голода, кажется, там творился апокалипсис. По-другому объяснить то, почему Чонгук сейчас не в доме, а стоит напротив него, не может. — Я хотел сказать кое-что ещё. Давно. — У меня снова текут слюни? — Что? Нет! Тэхён? — ох эта волнительная заторможенность, драма момента и неловкие движения руками глубоко в карманах. — Ты правда ничего не чувствуешь? Анестезия, — уточняет, было бы грубо сделать Тэхёна бесчувственным сухариком для парковых уток. — Проверь. Нет, если это не вызов, то что? В сокращённом расстоянии почти нет просветов, Чонгук создаёт уютную тесноту за миг секунды и жмётся к губам Тэхёна порывисто, мягко прощупывая обветренную кожу. Лишь вскользь касание вдоль напряжённой спины и ладонь спадает с поясницы — Чонгук оставляет звонкий чмок до того, как глаза Тэхёна закрываются, и отстраняется, часто-часто моргая. Он сам не ожидал. Тэхён же негодует. — Не честно! — начинает с обвинения, но Чонгук торопливо сливается за дверью, — тебе стоит взять за это ответственность и повторить завтра утром, когда я наконец начну чувствовать свои губы, Чон Чонгук! От крика зажигается несколько окон с нижних этажей, о чём Тэхён ни капли не жалеет. Над его покоем, между прочим, только что надругались, а теперь гадай, каким был поцелуй.