До Луны и обратно

Гостиницу под Шацком будто вставили копипастой, как в компьютерной игрушке, где нужно отжимать земли и строить замки — Ржавый проходил её однажды. На майские в гаражах набиралось совсем мало заказов, а протирать штаны всё равно приходилось — Родионов свалился с гриппом, и Ржавый сидел на трубке, ждал, когда подвезут в ремонт системник, решал от тоски заковыристые логарифмы к зачёту и мечтал о том, как вечером, наконец, повисит на турниках, чтоб размять затёкшее тело, а потом бухнёт с пацанами и наваляет кому-нибудь. Но до этого оставалось отбарабанить в боксе восемь часов; к полудню у Ржавого закончились все логарифмы, и он запустил игрушку, над которой всегда торчал Родионов. Ему стало скучно на второй миссии, и он взломал её, набил чит-кодами под завязку и прошёл все сценарии до финала, где его объявили лордом королевства. Через неделю вернувшийся после лёжки в койке Родионов обозвал его паскудой за то, что все уровни пройдены и нужно начинать заново. После короткой потасовки они сошлись на том, что Ржавый докрутит игрушку до той миссии, на которой остановился Родионов; и больше он этой фигнёй никогда не занимался. Не до того было. Он даже позабыл об этой истории, но теперь она всплыла в башке. Амбары в этой игрушке были одинаковые, вот что. Ржавый фигачил их с запасом, но сыр и яблоки прибывали быстрее, чем завершалась стройка. Вдобавок амбары никак не вставали на камнях; но Ржавый пофиксил систему и лепил их встык к каменоломням. На обочине трассы, конечно, никаких амбаров с яблоками не стояло. Только грязные снежные горы, которые наваливал трактор, расчищающий подъезд к дальнобойной базе, и сам комплекс: автосервис, кафе, отель. — Ты чё тихий такой? — сказал Ренат, когда они завалились в номер. — Разрядился, что ли, Сень? — Да не. Ржавый пожал плечами и скинул сумку на пол. После амбаров он задумался о том, что всё теперь будет не так: никаких гаражей, Родионова, мудаков с одиннадцатого квартала и вообще ничего привычного. Только Москва и Топор. Ну, и мамка ещё его. И найти бы работу, хоть какую-нибудь: все прутся в столицу за баблом и оттуда уже не возвращаются, значит, и у Ржавого получится. — Я жрать не буду, — осторожно согнувшись, Топор расшнуровывал берцы. — Ты если хочешь, иди. — Давай я тебе цепану там чё-нибудь? С ботинок Топора натекла лужа воды: снег забился в протекторы. Сеня не стал, как говорил ему Ренат, включать мамку — прикусил язык, чтоб не спрашивать, болит или не болит, и сунул руки в карманы, чтоб не лезть ими Топору под футболку, проверять повязку. Он только смотрел, как Ренат стягивает с себя шмотки и залезает под одеяло, и ждал, когда тот ответит. — Чаю принесёшь? — Топор лёг на бок и подтянул коленки к груди, взбив плоскую подушку кулаком, чтоб стала кучнее. — Сахара только побольше туда навали. Две ложки. Или лучше три. — У тя не слипнется от трёх? — улыбнулся Ржавый. — Принесу. Ты только не задрыхни. Но Ренат, ясное дело, уже спал, когда Сеня пришёл из кафе. Ржавый поставил кружку на тумбочку — не выливать же. Если на Топора ночью нападёт сушняк, чай, пускай и холодный, придётся очень кстати. Почистив зубы, Сеня сунулся в душевую кабинку: башка была грязная, а из подмышек несло так, что он уже и сам чувствовал. На щеках и подбородке вылезла щетина. Вымывая из волос шампунь, Ржавый в нём же и выкупался — размазал пену по телу, обходя синяки, вспомнил о том, что забыл дома бритву, а у Топора её точно не было, с такой-то бородой и усами. Зато в магазе при сервисе наверняка продавались одноразовые. С патлами бы ещё что сделать — отросли, суки, совсем беспонтово. И с торчащим хуем тоже. Как-то, в общем, надо было и с ним разобраться, потому что укладываться обратно он совсем не хотел. Так часто, как с Топором, у Сени стояка вообще никогда в жизни не было. Он перестал мылить живот и уставился на бодрый хуй в упор: пацаны в гаражах говорили, что если припёрло жёстко на бабу, а присунуть ей никак нельзя и подрочить негде, то надо подтянуться, отжаться или начистить кому-нибудь рожу. У Ржавого таких проблем не случалось, и он однажды даже решил, что болен, но париться над этим было всё равно некогда. А выходит, всё у него в порядке, только вот так — по-пидорски. Он до сих пор не понимал, почему так вышло, но от осознания самого факта ему не становилось ни страшно, ни плохо, хоть и вышел полный ахтунг. Сдавшись, Сеня ткнулся лбом в пластиковую стенку и передёрнул — быстро, по-простому, но стоило вспомнить, как Ренат лежал под ним в предыдущей гостинице полуголый и раскрасневшийся, в животе скрутило так сильно, что пришлось закусить кулак. Намытый, надроченный, с мокрой башкой и чешущейся от щетины мордой, Сеня забрался в койку и вырубился без снов. И проснулся тут же — только за окном уже рассвело, а часы на мобильнике показывали девять утра. Он потёр морду ладонями, завозился со шмотками, натянул поверх майки футболку и свитер и попробовал растолкать Топора. — Ща, — Ренат посмотрел на него мутным ото сна взглядом и глухо пробормотал в подушку, ткнувшись в неё носом: — Ща встану. Полчаса. Ржавый не стал его тормошить. Он сгонял вниз и затарился пачкой одноразовых станков, пеной для бритья и сигаретами, надулся крепкого кофе из автомата и прихватил ещё для Топора, вместо сраного энергетика. Ренат уже должен был раскачаться и собраться на выход, но в номере ничего не изменилось. Из койки Топор так и не вылез. — Я те кофе принёс. — Сеня сгрузил стакан в пару ко вчерашней кружке чая и потряс Рената за плечо. — Слышь? Ты как? А? — Давай ещё поспим. — Топор перехватил его за локоть, вслепую, не открывая глаз, потянул к себе, и Ржавому пришлось усесться на койку боком. — До обеда. Потом поедем. Хочешь, сюда ложись? Обниматься будем. Рука у него была холодная. Ржавый приложил ладонь ко лбу Рената, сдвинув нечёсаные кудри: температура не нащупывалась. — Ты как? — повторил Сеня, подцепив одеяло. — Ренат? Он боялся, что простыня под Топором намокла от крови. Что ею пропиталась вся повязка, что рана загноилась, что разошлись швы. Откинув цветастую тряпку, ничего такого Сеня не увидел — только чистый пластырь, отклеившийся с угла. А он уже напридумывал кошмаров. Вот же дебил. — Ты мне полчаса обещал. — Ржавый выкрутил руку из лапы Рената и всыпал ему в кофе весь сахар, который принёс к чаю. — Харе дрыхнуть. Поехали. — Ты чё раскомандовался? Топор приподнялся на локтях. Морда у него была ещё бледная и сонная, но зыркнул он очень раздражённо. — Пей давай, — Сеня стиснул пластиковый стакан и сунул его Топору. — Я те не нянька, чтоб по сто раз будить. — А я тебе не шофёр, блядь, чтоб тебя возить, когда тебе вздумается. Топор подался вперёд, и Ржавый подскочил c койки, спасая кофе — с Рената сталось бы выбить у него из руки стакан. Он едва не облился, но Топора, походу, этот напиток вообще не волновал. — Я ща выпью, — зло прогудел Ренат. — Ваще никуда не поедем. Картинка в башке Ржавого сложилась очень быстро. Топор склонился над своей сумкой, где лежало «Жигулёвское». Сеня подорвался за секунду — ёбнул кофе на тумбочку и успел схватить Рената за руку, как раз когда тот сорвал с крышки алюминиевое ушко. Тёплое пиво тут же выпучилось из дырки, а взбешённый Топор упрямо дёрнул банку к себе, с силой оттолкнув Ржавого. — С-сука, — Сеня с трудом устоял на ногах и вцепился в «Жигулёвское» мёртвой хваткой. — Ты охуел ваще? Ты ж на таблетках, блядь! Отобрать банку никак не получалось. Сеня со всей дури стиснул её поверх пальцев Рената, и пивной фонтан выплеснулся на них обоих. Жестянка жалобно затрещала и смялась, но Ржавый продолжал давить, пока у него не затряслась от напряжения рука. Кулак Топора тоже дрожал. Сеня молча смотрел ему в глаза. Острые углы алюминиевой банки наверняка впились Ренату в ладонь, и хоть на его морде не дрогнул ни один мускул, Ржавый отступил назад. Банка стукнулась о кафельный пол. В номере запахло, как в пивнухе; у Сени насквозь промок рукав, а по белой футболке Рената на груди расползалось бледно-коричневое пятно. Сеня должен был что-то сказать, но слова вертелись на языке и не шли дальше. Если бы Топор залепил ему сейчас в полную силу, Ржавый отделался бы не меньше, чем хорошенько прореженным штакетником, но зубы были на месте, и только плечо ныло после ощутимого удара раскрытой ладонью. — Я не хочу с тобой драться. — Ренат поскользнулся на пивной луже и неловко опустился на койку. — Ты меня понял? — Понял. — Сеня шагнул ближе к Топору, но столкнулся с таким тяжёлым взглядом, что застыл на месте, будто впечатался в невидимую стену. — Я тоже не хочу. — Я не хочу, чтобы ты ходил из-за меня с разбитой мордой, — когда Ренат отпустил край матраса, который он сжимал пальцами, на белой простыни остался красный отпечаток. — Но если ты щас не свалишь нахрен из номера, я за себя не отвечаю. — Я понял, — повторил Ржавый. — Всё. Свалил. Он вышел в коридор, чувствуя, как Топор неотрывно смотрит ему в спину. И на душе — или в том, что звалось этим местом, где-то под рёбрами, — стало так паршиво, что запершило в глотке. Сеня выкурил на улице папиросу, ёжась от холодного ветра, сунул в зубы вторую, но она не пошла. Ржавый выбросил её на ступени крыльца и раздавил кроссовкой, не зная, куда себя девать. Тачку Топора за ночь занесло шапкой снега. Сеня пялился на неё, тщательно представляя, как он сносит битой сначала правое зеркало, потом левое, а потом разбивает лобовуху. В прошлый раз вандализм нихрена не решил проблему, а теперь и само корыто было жалко. Ржавый с ним уже пообвыкся. Только идти назад, к Топору, он не хотел, после того как допустил, чтоб его выперли за порог. Сеню весь этот замес страшно бесил, и потому он закусил в кафе двести грамм солёным огурчиком, потом попросил налить ещё двести, и когда в куртке и свитере стало жарко, ушёл обратно на парковку. Смахивая с «Лады» снег щёткой на длинной палке, купленной тут же, при сервисе, Сеня думал о том, что Ржавый так бы в жизни не опустился. Но Ржавый был всюду один, даже когда бил морды с пацанами с района, и ему не нужно было ни с кем считаться. А теперь Сеня чувствовал ответственность, и это странное, новое чувство сбивало его с толку. Он очистил корыто до половины, когда к тачке подошёл Ренат, обвешанный с двух сторон сумками. Молча разблокировав двери, Топор сгрузил сумки назад и вытащил из багажника такую же, как у Сени, щётку на выдвижной ручке. На вид он был уже не злой, но всё ещё хмурый и бледный, с прорисовавшимися ярче синяками под глазами и перебинтованной ладонью. — Я дочищу. — Сеня обошёл корыто и встал рядом с ним, взявшись сгребать остатки снега с крыши. — Падай в тачку. Холодно тут. — В багажник потом их не пихай, — поколебавшись, Ренат положил щётку на капот и открыл водительскую дверь. — Мокро будет. Сунь под заднее. — Лады. Когда Сеня закончил, тачка внутри прогрелась так хорошо, что он снял шапку и расстегнул пуховик. Ренат протолкнул в магнитолу диск: их было много, они лежали в держателях, прицепленных резинками к обоим откидным козырькам на потолке. Какие-то названия казались Ржавому смутно знакомыми; из динамиков заиграл рок или метал. Сеня в таком не разбирался. Топор подпевал себе под нос и вроде повеселел чуток. По крайней мере, Ржавому так показалось. Спустя пару часов Ренат и вовсе начал ныть, как капризный ребёнок — ему то хотелось пить, то тошнило, то ещё чего. Сеня сказал, что мутит точняк от голода, а пить надо было кофе, когда предлагали. Топор больно ущипнул его за ногу, но больше беспредельничать не стал: на мобильник ему позвонила мамка. — Да часов в шесть будем, — ответил Ренат, а дальше заговорил одновременно и с ней, и со Ржавым: — Слышь, сделай потише? Да не, это я Сеньке. Может, в восемь вообще. У вас там пробки эти поганые. Да не надо ничё. Сень, иди вылези на заправке, принеси водички. Ща тормозну. Я наберу, как на Садовое выскочим. Чё? Да не поеду я через твою Трёшку. У меня тут человек города не видел, пусть хоть посмотрит на центр. Сень, и шоколадку захвати! В магазе Сеня набрал шоколадных батончиков, всех, что попались под руку, и ссыпал их Ренату на коленки. Глядя на то, как Топор в два укуса уминает «Сникерс», Ржавый подумал, что купил бы ему все конфеты в мире, лишь бы он только не сидел хмурый, а вот так улыбался. Эта незатейливая мысль повергла Ржавого в полнейший ужас. Он, наверное, поехал крышей. Совсем ебанулся. Топор протянул к нему руку за водой, и Сеня придержал бутылку, когда почувствовал, какие холодные у Рената пальцы. — Мёрзнешь, что ли? — Да, типа того. — Ренат отхлебнул воды и мучительно зевнул. — Подзаебался я чё-то, Сень. Ржавый развернул Топору ещё один батончик, но тот отказался — сказал, что опять тошнит. После Коломны, которую они проскочили по объездной, Топор замолчал, сосредоточившись на дороге, и Сеня отвлёкся на посёлки, мелькающие по обеим сторонам трассы. Выпитая водка и духота в салоне тянули в сон, Ржавый сопротивлялся как мог, но всё-таки вырубился ненадолго в районе Бетонки — так называлась дорога вокруг Москвы, по которой полагалось возить ракеты. Так сказал ему Топор. Теперь ракеты, конечно, никто уже не возил, и Бетонку давно закатали в асфальт, но название осталось. Ржавому даже приснились эти ракеты — здоровенные, уложенные на грузовики, раскрашенные пятнами, как армейские штаны Топора. — Сень. Сеня. Ренат потормошил его за плечо, и Ржавый заморгал, подтянувшись на сиденье повыше. Они ехали по высокой эстакаде над широкой ярко освещённой трассой, и Сеня подумал, что это, походу, тот самый МКАД, за которым для москалей ничего не существует. — Поговори со мной. — Топор сжал пальцы на его плече крепче и тут же отпустил, схватившись за руль обеими руками. — Нам ещё хуярить минут сорок. Сеня развернулся к нему, оттянув от груди ремень. В салоне было темно; по лицу Рената то и дело проскальзывали отсветы фар тачек и фонарей, расставленных вдоль шоссе, но он, кажется, побледнел ещё сильнее. — Тебе хуже стало? — Не знаю, — Топор коротко мотнул башкой. — Может, спать просто хочу. Ну чё ты всё лапаешь меня? — Хочу и лапаю. Лоб был влажный и прохладный. Если температуры нет, значит, всё ж нормально? Ржавый хотел посмотреть повязку, но лезть к Топору под руль было неудобно — в городе он то и дело дёргал ручку, переключая скорость. Жилые дома, налепленные вдоль шоссе часто и плотно, сменились промзоной; движение стало плотнее и тише, а Ренат держался за руль, как за спасательный круг. И смотрел только вперёд, склонив голову. Какого ж хрена эта ёбаная Москва была такой огромной? Сеня глядел то на часы, то на дорогу и задавал Топору дурацкие вопросы, чтоб тот не залипал. — А вот это чё там? Вон, светится. — А? — Топор ответил не сразу и растерянно покрутил головой. — Где? Да это центр торговый, Сень. Хочешь, сходим завтра? Треников тебе новых накупим. — Не надо мне новых, нормально у меня всё с портками. — Ржавый чуть не подскочил на месте, когда увидел над улицей указатель на Проспект Мира. — Приедем ща, да? Это Садовое? А ты мамке своей звонить будешь? — Бля, забыл. Набери ей, а? Глянь там последний вызов. У меня номер не записан. Топору было хуёво, и Сеня понимал это с каждой минутой всё яснее: на перекрёстке Ренат не уследил за светофором и чуть не проехал на красный, а потом вздрогнул, когда водители позади начали гудеть. Зелёный уже горел. В принятых безымянный номер оказался только один. Ржавый зацепил краем глаза список: Катюха, Катюха, Мелкая, Амирхан, Катюха. Выходит, Ренат даже батю по-человечески не записал. И всё-таки ему досталось имя, а не набор цифр. Нажав на вызов, Сеня приложил мобильник к уху Топора и вспомнил о том, что у него самого на новой симке Рената в абонентах не было. — Через пять минут будем, — сказал Топор в трубку. — Ага, ладно. Дом мамки Рената затесался в переулке за проспектом: приличный, из кирпича, в двенадцать этажей. Топор запарковался на тротуаре и, загасив движок, не торопился вылезать из корыта. Так и сидел, облокотившись на руль, и смотрел на дом. — Ну, пошли? — спросил он, будто это Ржавый решал, идти ему к матери или продолжать торчать в корыте. — Погнали. — Сеня отщёлкнул ремень. — Она ж тебя ждёт там. До подъезда они шли молча; Ренат набрал на домофоне номер хаты, дверь запиликала и открылась, а потом пришёл черёд ждать лифт, который, громыхая, катился на первый откуда-то сверху. Ржавый расковырял все заусенцы на пальцах, пока они поднимались на десятый; на выходе Топор крепко схватился за его плечо. Дверь квартиры в конце длинного коридора открылась. Стоявшая на пороге женщина не была ни высокой, ни черноволосой — Ржавый подумал, что это вылезла соседка, но соседка точно не смотрела бы на Топора такими глазами. — Ренат. Она ничего больше не сказала. Ржавый отошёл в сторонку, к стене, глядя, как она обнимает сына — совсем на него непохожая, с аккуратно закрученным на затылке пучком, ростом Топору по грудь. Ренат посмотрел на неё сверху вниз и неуверенно похлопал по спине, явно не соображая, что делать в такой ситуации. И упёрся рукой в стену над её головой. — Ну, заходите скорее. — Елена Анатольевна шагнула назад, отпустив его, и перевела внимательный взгляд на Ржавого. — Здравствуй, Арсений. Сеня кивнул и поздоровался, тут же переключившись на Топора, сбросившего в хате сумку на пол. По правой стороне большой прихожей стоял зеркальный шкаф до потолка и деревянная вешалка для одежды, к которой Ренат потянулся, чтобы накинуть на крючок косуху. И Ржавый понял, что сейчас случится пиздец — по морде Рената, которая сравнялась цветом с белыми обоями на стенах. По его шумному выдоху и взгляду, ставшему потерянным и беспомощным. Сеня успел перехватить Топора поперёк груди, зацепил ногой вешалку, и она опрокинулась с глухим стуком. У двери, за спиной Ржавого, ахнула мать Рената. А Топор вырубился у него в руках.