До Луны и обратно

В больнице воняло лекарствами. Запах забился в нос, в глотку, въелся под кожу — Сеня торчал в коридоре уже битый час. Он тряс ногой, вскакивал, доходил до окна в торце, возвращался обратно, валился на обтянутое синим дерматином кресло и засовывал пальцы в волосы, прижавшись лбом к ладоням. Больница была недавно отремонтированная, со свежим, незатёртым линолеумом на полу, большая, с кучей корпусов и этажей, и, чтобы покурить, Ржавый шёл по дохуя длинным коридорам, ехал в лифте, снимал и натягивал бахилы, и в итоге чуть не проебался в холле на первом этаже, запутавшись в указателях. Его уже блевать тянуло от папирос. Вода из автомата с пластиковыми стаканчиками больше не лезла в желудок. Рената увезли в операционную, ничего толком не объяснив, и Ржавому оставалось только ждать, стараясь не представлять себе внутреннее кровотечение, которое открылось у Топора. Всё, что случилось до этого, смешалось у Сени в башке. В прихожей не было ни стула, ни банкетки, чтоб усадить Рената, и потому Сеня привалил его спиной к шкафу. Он орал на отключившегося Топора, что тот вконец охуел, щупал пульс и смачно хлестал по щекам. Долбаная повязка на боку так и осталась чистой, рана не кровила, и от третьего шлепка по морде Ренат слабо застонал, попытался отмахнуться и уставился на Сеню мутным, нихрена не отдупляющим взглядом. — Ты меня слышишь? — Сеня придержал его мотнувшуюся голову, крепко обхватив ладонями. — Слышишь, да? Ему было плевать, что подумает Елена Анатольевна — сердце колотилось бешено и застряло в горле, мешая вздохнуть. Он убрал взлохмаченные кудри, налипшие Ренату на щёки и лоб, и придавил плечо ладонью, когда тот пошевелился, явно вздумав вставать. — Сенька, — Топор заговорил неразборчиво и тихо, заторможенно оглядевшись. — А чё случилось? А? Мы где? Мамка Топора при виде этого не закатила истерику. Ржавый подумал, что она, может, просто от шока молча застряла посреди коридора — бывает с бабами такое, хлопают сначала глазами, а потом голосят, как белуги, — но, походу, Елена Анатольевна и не собиралась метаться по прихожей, путаясь под ногами, причитая и охая. — Не дёргайся. — Сеня заставил себя убрать руки от морды Рената. — Ничё не случилось. Ну, отключился чуток. Всё норм. — Ты дома, Ренат, — сухой голос матери Топора ощутимо дрогнул: — Я вызову врача. Топора мелко знобило. Ржавый чувствовал это, когда помогал ему перебраться на диван в большой комнате. Топор вяло возмущался и просил, чтоб с ним не носились, как с помирающим, но от горячего чая с сахаром и шерстяного пледа не отказался. И Сеня почти успокоился — ровно до того момента, как врач, ощупавший Ренату живот, сказал собираться в стационар. Куда повезут Топора и как туда добираться, Ржавый и приблизительно не представлял, а правила сопровождения заключались в том, что больше одного человека в салон не берут. — Решайте, кто с пациентом едет, — отрезал врач. — Место одно. Головой Сеня понимал, что надо уступить матери. На Проспекте Мира, оставшемся за домами, наверняка водились бомбилы. Может, до больницы ходил автобус или ещё какой транспорт. Ржавый повернулся к Елене Анатольевне, чтоб спросить, где тут остановка или метро, но она заговорила раньше, обратившись к врачу: — Мы на машине. За вами. Куда повезёте? — На Савёловскую, в двадцать четвёртую. — На морде у врача отпечаталось облегчение, будто он стремался, что придётся защищать «скорую» от осады. — В приёмном фамилию назовёте, вам всё расскажут. Мамка у Топора оказалась дохрена самостоятельная. Может, в Нерезиновой все бабы такие были, или она и вправду работала депутатшей — ну точно как в телеке, с кольцами на пальцах и в пальто с мехом вместо дутого пуховика. У неё ж, без мазы, явно имелось своё мнение по всем вопросам — только сунь микрофон какого-нибудь канала, и она тут же выскажется. Ржавый выпал в полнейший осадок, когда Елена Анатольевна подвела его к навороченному внедорожнику и села за руль: внутри тачка была такая чистая и новая, будто только что выкатилась из салона. — Что случилось с Ренатом? Прокрутив маленькими ладонями внушительный обод руля, Елена Анатольевна пристроилась ровно за включившей мигалки «скорой». — Это вы сами у него спрашивайте. — Он ничего мне не скажет. — А тогда чё вы думаете, что я вам скажу? «Скорая» взвыла сиреной. Они встали в пробку, и тачки, оказавшиеся впереди, мучительно впихивались в соседний ряд, освобождая дорогу. Сеня затеребил разодранный заусенец на большом пальце, глядя на красный крест, намалёванный на задней двери «скорой» — этот гнилой затор на улице делал прямо сейчас Ренату только хуже. — Я и не думаю, — ответила Елена Анатольевна, когда сирена вырубилась и на дороге стало потише. — Но если у него проблемы, я могу помочь. Понимаешь, о чём я? — Не понимаю. — Ржавый отвернулся в окно и, помолчав, пояснил прямо, без всяких заморочек: — У него дырка в пузе, вот у него какая ща проблема. Только вы ему с ней не поможете. И я не помогу. Дорога чуток расчистилась. Тачки поехали шустрее; Елена Анатольевна с вопросами больше не лезла. В приёмном отделении больницы она порешала всё сама — Сеня только стиснул зубы, когда врач сказал, что зайти к Ренату сегодня будет нельзя и можно ехать домой. Он эту тему знал как облупленную: в Тольятти ему втирали то же самое, но он ведь дождался, когда Топора зашьют. И если мамка Рената хотела на боковую в хату с диванами и богатым обеденным столом, то пускай катится. Но Елена Анатольевна осталась в больничном коридоре вместе с ним. Только сидела она спокойно, не дёргалась, как Ржавый, и даже умудрилась потрепаться по мобильнику. Сеня не слышал, о чём — она ушла на лестницу, — но он и представить не мог, как бы сейчас базарил с кем-то. Не брал бы он трубку просто, и всё. Даже если б ему из Кремля звонили. Время тянулось невыносимо медленно; в какой-то момент у Ржавого скрутило живот, как перед приступом блевоты, но потом он вспомнил, что последний раз жрал утром. В автомате рядом с кулером нашлись бутерброды, и он зажевал сразу парочку, с курицей и ветчиной, и запил крепким кофе. Пару раз он подрывался к справочной, но медсестра монотонным голосом дважды повторила ему, что если в программе на компе ничего не изменилось, значит, пациент не переведён в палату. Ему казалось, что в Ренате копаются уже слишком долго; он выкурил последнюю сигарету в пачке до половины, закашлявшись на морозе, переодел бахилы и проделал весь путь по этажам и коридорам по новой. — С Ренатом всё в порядке, — сказала Елена Анатольевна. — Он уже в палате. — А вы его чё, видели? — Нет. — Она покачала головой и забрала с кресла сумку. — Посещение завтра с утра. На всякий случай Сеня перестраховался: выпытал из медсестры всё, что сумел. Никаких осложнений во время операции у Топора не случилось, состояние значилось как стабильное. Елена Анатольевна наблюдала за ним, остановившись чуть в стороне от справочной: Ржавый видел, как она смотрит. Она могла бы уехать, но за каким-то хреном ждала Сеню, а он вовсе не собирался ночевать у неё в хате. В Москве уж точно были гостиницы на каждом шагу, а если нет — спать где попало Ржавый не боялся. Любой вокзал подойдёт. — Я вещи завтра захвачу.— Он вытер рукавом нос, почесал вылезшую ещё сильнее щетину на щеке и забрал у гардеробщицы куртку, пока мать Топора упаковывалась в дорогое пальто. — Скажите только, когда подскочить. Елена Анатольевна посмотрела на Ржавого так, будто он ляпнул, что останется жить в её хате навечно. С сумкой, конечно, будет геморно шароёбиться по городу, но унижаться и просить оставить шмотки до утра Сеня бы ни за что не стал. — У меня нет никакого желания объяснять Ренату, почему ты ночевал чёрт знает где, — тон голоса у матери Топора стал жёстким, и теперь она смотрела на Сеню в упор взглядом, с которым Ржавый был пиздец как хорошо знаком. — Я ему сам всё поясню. — Нет, — может, мамка Топора и не была похожа на него ни мордой, ни вся целиком, но базарила она так же дерзко, как сын. — Выражаясь твоим языком — не пояснишь. Комната Рената свободна. Надевай шапку, и мы поедем. Если б так заговорила мать Ржавого, то батя дал бы ей в морду, не дожидаясь, когда она закончит. Может, она бы даже не успела сказать ничего, кроме «нет». Да ей бы, на самом-то деле, и в голову не пришло возражать. И уж тем более упоминать шапку. Сеня вообще не помнил, чтобы шапка кого-то парила. Он мог выйти на улицу зимой и без куртки, подхватить простуду, а вместо чая с мёдом огрести пиздюлей сначала от бати, а потом от матери. — Нету у меня шапки. — Он застегнул пухан и проверил, на месте ли мобильник. — Она у вас осталась. — Значит, поедешь без шапки, — Елена Анатольевна коротко улыбнулась и подняла воротник пальто повыше. — Арсений. Ржавый не знал, что на это отвечать. Он загрузился в тачку и молчал до самого порога хаты; в лифте мать Топора повернулась к нему лицом, но смотрела куда-то в угол. Сеня пялился на свои кроссовки. Им точняк пришли кранты — на правом отклеивалась подошва, а на левом лопнул шнурок. Штанины изгваздались снизу в грязи. У пухана оторвалась пуговица на кармане, из шва торчали нитки, и Ржавый замусолил их, опустив голову. Вот теперь Елена Анатольевна на него уставилась — до неё, видать, дошло, кого она тащит в свою чистенькую столичную жилплощадь, набитую техникой, богатой мебелью, зеркальными шкафами и сортиром в плитке до потолка. Ржавый там ещё не был, но вряд ли в её хате кафель заканчивался на середине стены. Дома у Сени таких понтов не наблюдалось. Когда плитка отвалилась с той стены, где криворукий сантехник из ЖЭКа вкрутил новый кран взамен поломавшегося, Ржавый погнал на рынок Митьку за пластиковыми панелями, чтоб прикрыть это ёбаное говно. Проебавшись двое суток, Сеня зашил закуток вокруг ванны пластиком, и убитый заплесневевший с углов сортир стал вроде как даже приличным. Но чего уж Ржавый точно не ожидал — так это того, что протрезвевший батя, завидев новенькие стены, скажет, что только тупорылый уёбок мог додуматься налепить на хорошую отечественную плитку китайскую срань. — Куртку — в шкаф. — Елена Анатольевна сложила руки на груди, когда Сеня поставил, как положено, валяющуюся на полу вешалку и попытался приладить к ней свой пухан. — Завтра мне нужно выйти в половину восьмого. Постарайся быть к этому времени собранным. — Не вопрос. — Ржавый скинул кроссовки и погрёб за матерью Рената по коридору. — Я и раньше могу соскочить. Если надо. Комната у Топора была поменьше, чем та, в которой Сеня поил его чаем — зато с двумя окнами и балконом. Половину стены занимал шкаф с секцией для книг, за ним пристроился угловой стол с полками. Комп у Рената был понтовый: с большим плоским монитором, колонками с сабвуфером и системником на четвёртом пеньке, если блестящая наклейка поверх блока не пиздела. У Сени руки так и зачесались раскрутить его и заценить железо, а потом потестить уже включенный, но Топор ему разрешения не давал, а его мамаша, с неё станется, могла бы вообще решить, что Ржавый сейчас схватит технику и выпрыгнет с балкона, чтоб потом загнать товар на рынке. — Ренат сказал, ты в Москве ещё не был? — Елена Анатольевна положила на кровать свежее бельё. — Я могу отвезти тебя в центр завтра. Сходишь куда-нибудь, посмотришь город. — Мне шляться где попало некогда. — Сеня оторвался от компа, слабо врубаясь, с чего это мать Топора вдруг взялась водить с ним вежливые разговоры. — Работу надо искать. В музеях ваших её точняк нет. Елена Анатольевна помолчала, задумчиво осмотрев его с головы до ног. Последний раз Ржавый был в музее в школе — класс водили экскурсией в Краеведческий. Там были окаменелые кости, скелеты, наконечники стрел и куски разбитых глиняных горшков. В соседнем зале стояли манекены в мудрёных бархатных шмотках с кружевами, и Сеня помнил, что ржал вместе с одноклассниками над белыми колготками, в которых раньше ходили мужики. Мать Топора из музеев, как пить дать, по выходным не вылезала. Культурно развивалась, или ещё чего. — Сколько тебе лет? — спросила она. — Ты учишься где-то? — Учился. — Сеня сгрёб с кровати тяжёлое стёганое покрывало, чтобы заправить её. — Вы чё думаете, я из деревни приехал сюда? Там город, вообще-то, нормальный. Не хуже, чем тут. — Я знаю, — негромко заметила мать Топора. — Я положу в ванной чистое полотенце на стиральную машину. Ржавому не понравилось, каким тоном она сказала это — будто решила, что его не научили чистить перед сном зубы и умывать морду. Кивнув ему, Елена Анатольевна вышла из комнаты и прикрыла за собой дверь. Оставшись один, Сеня уселся на кровать Топора — широкую, с резным лакированным изголовьем — и стянул с себя жаркий свитер. Ему с трудом представлялось, как Ренат жил в этом евроремонте с прибабахами: в дедовской хате у того не было ни компа, ни стопок книг, только драные обои и продавленный диван. И плакаты с тазами на кухне. Вот в них, этих плакатах, нашлось общее между комнатой в Москве и квартирой в Тольятти — стену за койкой Топор щедро заклеил постерами. Улёгшись на кровать, Сеня долго изучал красивые спортивные тачки, изредка перебивающиеся плакатами групп, которые нравились Ренату. Мужики на них были лохматые, ещё патлатей, чем сам Топор, в кожанах и с гитарами. Тёлки тоже попадались, но только заодно с тачками. Отдельно ни одна баба картинки не удостоилась. Належавшись вдоволь, Сеня сходил в сортир. Башка была ещё чистая, оставалось только побрить, наконец, морду и отвалить с чистой совестью под одеяло. Может быть, Ренат уже очухался от наркоза — время шло к позднему вечеру. Сеня покрутил мобильник в руке, подумал, что написать, стёр пару раз начатое и в итоге отправил Топору короткое: «Ты как?» Но Ренат не ответил. Спал, наверное. Закончив плескаться в ванной, Ржавый попил на кухне водички из фильтра и, упав обратно в мягкую тёплую кровать, натянул одеяло повыше.