Любовь со вкусом миндаля

                    Бывает ли утро добрым? Сегодня Ник в этом сомневался даже больше, чем обычно. Злость и раздражение за прошедшую, практически бессонную ночь стали только сильнее. Но сейчас он уже точно не знал, на кого больше злился: на Шэрен или на себя. А еще никак не мог взять в толк, когда все это произошло? Когда его жизнь так круто изменилась, превратившись из приключения, пусть непростого, но всегда увлекательного, в персональный ежеминутный ад? И этот ад — дело рук хрупкого, ангельского создания с невинными глазками и золотистыми кудряшками.       Шэрен. Она была везде. Одновременно и близкая, и бесконечно далекая. Ник не хотел ее видеть, но, как только приезжал в офис, обязательно вызывал к себе. Не ее, конечно, Майкла или Уолша, затем устраивал им такой допрос с пристрастием, что Шэрен волей-неволей приходилось являться к нему в кабинет и отвечать на вопросы, ответы на которые могли родиться только в ее хорошенькой головке. И то не всегда.       А вот когда Ник уезжал с работы, надеясь развеяться в загородном клубе, где стал завсегдатаем, или развлечься в баре, где полно алкоголя и женщин, то назойливые мысли буквально преследовали, ни на секунду не отпускали и заставляли возвращаться в отель в полном одиночестве. Он постоянно думал о Шэрен. Желал, восхищался, злился, а в последнее время даже ненавидел. Не мог понять: чего она хочет от него? Почему в решающий момент отказывает и ускользает, оставляя одного, доведенного до предела. Почему?       «Потому что она не хочет играть по твоим правилам», — тут же ответил внутренний голос. Ник обвел рассеянным взглядом свой кабинет в «Уайли»: простенький и непримечательный, совершенно не похожий на тот, что ждал в Нью-Йорке. А когда его глаза остановились на низком кожаном диванчике, ему стало стыдно, а в памяти всплыл вопрос:       Кого ты хочешь сделать из меня?       Вернувшись из Германии, Ник заехал в офис за забытым в спешке ежедневником и был приятно удивлен в столь поздний час увидеть Шэрен. В поездке он много думал о ней, но даже не мечтал о такой скорой встрече. Ночь, они вдвоем, и она такая красивая… Ник совершенно потерял голову, желая снова ощутить тот трепетный отклик, абсолютное доверие и чувственную податливость, которыми отвечала ему Шэрен. Поэтому не стал ждать более подходящего момента и решил сделать ее снова своей прямо в кабинете, на этом чудовищном диване. А когда она отказала, разозлился, а теперь и сам считал, что именно так ему и надо!       Шэрен — не шлюха, чтобы отдаваться когда и где придется. Она достойна роскошных апартаментов, лучшего шампанского с неповторимым ароматом и изысканным вкусом, таким же, как она сама, томных медленных поцелуев и долгих жарких ласк. Он должен был любить Шэрен долго и страстно, пьянея от идеального тела и заставляя ее хмелеть от острого наслаждения, которое мужчина может подарить женщине.       Но все это он должен был сделать до того, как их отношения превратились в непрерывное противостояние. Ник собирался уложить ее на лопатки, а Шэрен — поставить его на колени. У него не получилось, а у нее? Ник сердцем чувствовал, что готов рухнуть к ее ногам, но рациональный ум твердил, что ему не нужны ни привязанность, ни зависимость. Что с колен обычно тяжело подниматься.       Я думала о тебе, никогда не забывала…       А о ком Шэрен думает сейчас? О Джеффри? О том мужчине, к которому ходила на свидание? А может, о Майкле? Вчера, после того как Ник полностью утратил контроль над собой и, не помня себя от злости, велел ей убраться с его глаз, он долго стоял у окна, сдерживая два желания: биться головой о стеклянную стену, которую представляли широкие витражи кабинета; броситься вслед за Шэрен, намотать на кулак длинные золотистые волосы и отшлепать так сильно, чтобы не смела больше разговаривать с ним в таком тоне, не смела отказывать, а самое главное, чтобы не смела встречаться с другими мужчинами. Ник из последних сил пытался сдержать обуявшую его ярость, когда увидел их. Майкл провожал Шэрен до машины, которую она по какой-то необъяснимой причине перестала ставить на подземную стоянку, а затем был поцелуй. Пусть всего лишь в щеку, пусть больше по-дружески, но разыгравшуюся фантазию было не остановить. Воображение в красках нарисовало роман, который они закрутили под самым его носом. В тот момент Ник понял, что может убить. Слава богу, утром даже ему показалось это бредом, хотя…       Ник покрутил в руках ручку, признавая перед самим собой, что ревнует. И сильно. В последний раз такое жгучее, злое чувство ревности он испытывал еще во времена учебы во Франции. Марин Леруа — красотка-однокурсница, которая вместо него выбрала Брендона. Они на спор боролись за ее внимание, только загвоздка была в том, что Нику она действительно нравилась, а Брендон всего лишь стремился выиграть пари, и выиграл.       На ретро-фестивале Ник с ума сходил от бессильной злости и ревности, а когда заметил худую девчонку, с которой познакомился накануне, тут же решил подойти к ней. Хороший предлог уйти и немного остыть. А после их с малышкой Шэрен поцелуя он отчетливо осознал, что Марин — не единственная девушка на свете, и страдать по ней глупо. Этот случай научил проще относиться к любовным отношениям: если он терял интерес — уходил, если женщина была недовольна — не удерживал. Никакой ревности, обид и проблем, только удовольствие. А потом он приехал в Сан-Франциско и об удовольствии теперь остается только мечтать.       Если бы пару месяцев назад кто-нибудь сказал, что Ник будет изнывать от тоски по женщине, то он рассмеялся бы тому в лицо. Правда, тогда он и о существовании Шэрен не знал. Нет, знал, но даже в самых бредовых мыслях не решился бы провести параллель между угловатым подростком из Франции и утонченной красавицей, пришедшей устраиваться к нему на работу. Черты той малышки давно стерлись из памяти, остался только смутный образ, нечеткие воспоминания, обрывки фраз, и если бы не Андреа Дюран, Ник никогда бы не вспомнил ее.       Студенческий товарищ, с которым они до сих пор поддерживали приятельские отношения, звонил каждый год в начале лета и приглашал к себе в Нант, дегустировать молодое вино. Но, как бы заманчиво ни было предложение, Нику приходилось отказывать и в очередной раз давать обещание: послать, хотя бы ненадолго, к чертовой матери бесконечные дела и бизнес, схватит за шиворот Брендона и приехать опустошать погреба винодельни Андреа. А последний их разговор закончился отборным французским сетованием на трудоголизм Ника и предложением вспомнить их бесшабашную молодость, если не в реальности, то хотя бы в записи.       Париж, долина Луары, Марсово поле — это было то самое лето. Ник смотрел и ностальгировал, пока не почувствовал звон в голове, будто его с размаху ударили чем-то тяжелым. Из общей суеты, всего на несколько секунд, камера выхватила золотоволосую худенькую девочку. И Ник не лукавил, когда сказал, что Шэрен не сильно изменилась. Те же вьющиеся золотистые волосы, большие глаза, только фигура за годы приобрела соблазнительную округлость и женственность, а искусанные в кровь губы стали идеально-розовыми и маняще припухлыми.       Ник был рад этой неожиданной встрече, но никаких двусмысленных планов насчет новой сотрудницы не имел. Но, когда приехал в яхт-клуб и увидел в окружении поклонников сияющую, как солнце, Шэрен, то твердо решил: сегодняшнюю ночь она проведет в его и только его постели!       Одна. Ничего. Не значащая. Ночь. Всего одна! Но во что она вылилась?! Ник превратился в буйнопомешанного ревнивца с явными психическими отклонениями и довеском в виде тотального сексуального голодания. Еще пару месяцев назад он бы посмеялся над таким раскладом, а сейчас было не до смеха.       — Мистер Хейворт, — постучав, вошла Стейси, — в конференц-зале уже все собрались.       Ник отложил свои невеселые мысли и личные проблемы до более подходящего времени и поднялся. Сейчас они с начальниками отделов подведут промежуточные итоги работы и обсудят эффективность выбранной стратегии, а затем что-то подобное он обсудит с Шэрен.                     Ник, откинувшись в кресле, внимательно смотрел на огромный интерактивный экран, вполуха слушал Кристофера Уолша, предпочитая без его разъяснений изучить данные по инновационному отделу. Его длинные пальцы отбивали мерную дробь, а взгляд то и дело падал на часы. Минута. Две. Пять. Шэрен опаздывала. По истечении десяти минут он повернулся к сидящему рядом Майклу Стенли и с напускным равнодушием осведомился:       — Совещание идет уже десять минут, твоя помощница собирается почтить нас своим присутствием?       Майкл удивленно посмотрел на него и с явным упреком напомнил:       — Ты уволил ее.       Ник моргнул, потом выругался про себя самой цветистой бранью, на которую был способен английский язык. Вчера они наговорили друг другу много гадостей. Но он не собирался увольнять ее! Шэрен нужна ему. «Нет, — поправил себя Ник, — она нужна компании». А, черт! Шэрен была нужна именно ему. Желание крикнуть, что он выгнал ее только потому, что она довела его до белого каления, казалось нестерпимым, но Ник сдержал его, спокойно заявив:       — Это какая-то ошибка. В понедельник я хочу видеть мисс Прескотт на работе.       Майкл бросил на него изучающий взгляд и, кивнув, задумался. С Ником они работали уже больше семи лет, но в последнее время он не узнавал его. Поведение, которое тот демонстрировал на протяжении последних недель, совершенно нехарактерно и абсолютно не свойственно Нику. У Майкла была догадка, с чего вдруг такие перемены, но озвучить ее он бы не решился, а вот проверить…       Когда совещание подошло к концу, и люди, бурно обсуждавшие его итоги, потянулись к выходу, Майкл приблизился к президенту «Беркшир», испепелявшему взглядом свой остывшей кофе, и неуверенно заговорил:       — Ник, вчера я сказал мисс Прескотт, что ее увольнение — скорее всего какое-то недоразумение, но она все равно ушла. Вряд ли я смогу уговорить ее выйти в понедельник на работу.       Ник отвлекся от миссии воспламенить кофе и хмуро произнес:       — Я сам разберусь.

***

      Весь день Шэрен всеми силами старалась отвлечься от вчерашних событий и мыслей о их инициаторе. Она разместила на сайте вакансий обновленное резюме, надеясь скорее найти новую работу, занялась уборкой квартиры и даже испекла печенье. За последние сутки ее то и дело бросало из крайности в крайность. От злости и ярости в слезы и обиду. Вчера всю дорогу домой она в сердцах била по рулю, проклиная Ника; нервно нажимала на сигнал клаксона, не веря, что могла думать, что любит этого надменного презрительного циника; с силой выжимала педаль газа, обещая, что выкинет его из головы раз и навсегда!       Сегодня же Шэрен изнывала от боли и обиды, совершенно не понимая, за что он с ней так? Чем она вызвала столько презрения и унизительных замечаний? А вчера, ко всему прочему, добавились еще и оскорбления. Она не могла понять, почему парень, так мило и по-доброму отнесшийся к ней во Франции, мужчина, так трепетно и страстно сжимавший ее в объятиях в отеле «Реджис», руководитель, который хоть и был требовательным и строгим, но все равно оставался объективным и беспристрастным, почему Ник превратился в грубого и несправедливого тирана?       Шэрен невольно вспомнились слова сводного брата. Фрэнсис говорил: Николас Хейворт ради достижения собственных целей готов на все и даже пройтись по головам. И сейчас его слова не казались таким уж бредом. Вчера Шэрен на себе испытала, каким может быть Ник, если кто-то или что-то действует не по его правилам.       Стук в дверь прервал поток бесконечной жалости к себе. Шэрен отложила книгу, поднялась с облюбованного подоконника и пошла открывать. Посмотрев в глазок, она, не веря увиденному, отстранилась от двери, потом вернулась и снова взглянула в круглое отверстие. Нет, зрение ее не подводило. Шэрен бросила взгляд в зеркало: старая кофта, широкие рваные шорты, непричесанная и без косметики. Первым порывом было взбить волосы и провести блеском по искусанным губам, но она потушила его. Ей не для кого прихорашиваться!       «Особенно для него!» — решительно подумала Шэрен и открыла.       Ник стоял, опершись ладонью о бледно-голубой дверной косяк.       — Привет, — тихо поздоровался он.       — Что ты здесь делаешь?       — Ты не вышла на работу. — Он чуть отступил от двери, чтобы не давить на нее, нависая, как гора.       — Ты уволил меня! — не сдержавшись, громко возмутилась Шэрен.       — И снова принял, — обезоруживающе улыбнувшись, мягко ответил Ник.       Она картинно закатила глаза, попутно размышляя: а куда, собственно, подевалась вся ее злость?       — Я могу войти?       Шэрен задумчиво заглянула внутрь, взвешивая все «за» и «против» его присутствия в квартире, но Ник, видимо, по-другому расценил ее взгляды и нерешительность.       — Ты не одна? — с угрожающей небрежностью поинтересовался он. Шэрен молчала. Осторожно отстранив ее от входа, Ник вошел внутрь.       — Обычно я прячу любовников под кроватью, — заходя за ним, поделилась тайной Шэрен. — Будешь проверять?       Ник остановился посреди гостиной и с всевозрастающим интересом осмотрел жилье женщины, которой удалось занять все его мысли. Теплые бежевые стены, одну из которых полностью занимали рамки с фотографиями, рисунки и какие-то дощечки. Декоративные стеллажные перегородки, заполненные книгами, делили комнату на зоны, на полу цветастый пушистый ковер, а легкий ветерок, проникавший через распахнутое окно, нежно перебирал желтые страницы небрежно брошенной на подоконнике книги и медленно остужал забытый чай.       — У тебя уютно, — поделился впечатлением Ник и наткнулся на удивленный взгляд Шэрен. Да, он у нее уже был, но в тот раз его интересовало только одно: где спальня? Ник сделал глубокий вдох. Здесь пахло теплом, домом и выпечкой. А еще: едва уловимым, но таким знакомым ароматом духов, волос и кожи Шэрен. Утонченным, легким, манящим. И когда он успел запомнить ее запах? Он-то и обнимал ее всего несколько раз.       — Ты пекла печенье? — нарушая затянувшееся молчание, спросил Ник.       — Да, свободное время появилось. Хочешь?       — Угу. С молоком.       Губы Шэрен дрогнули, складываясь в улыбку, а глаза засветились нежностью. Она хотела вести себя с Ником сухо и подчеркнуто безразлично, но сейчас этот тридцатитрехлетний мужчина, властный и решительный бизнесмен, смотрел на нее, как нашкодивший мальчишка: виновато и неуверенно.       — Молоко подогреть? — Она поставила перед ним блюдо с миндальным печеньем, ароматным и сладким.       — Не нужно. — Он отломил кусочек и спросил: — Ты вернешься?       — Ник, я не могу с тобой работать, потому что…       — Я знаю, — прервал он, — потому что я бесчувственный расчетливый эгоист, который ничего не создает.       — Прости, я не должна была так говорить. Я даже не думала так, до вчерашнего вечера. Я не вернусь, потому что мне тяжело работать с тобой.       «Потому что я люблю тебя», — мысленно призналась Шэрен.       — Мне тоже тяжело работать с тобой. Мне даже жить тяжело. Я превратился в психически-неуравновешенного самодура, который не то, что работать, нормально спать и есть не может.       — Ну, на работе можно пить успокоительное, ночью — снотворное, — загибая пальцы, перечисляла Шэрен. — А разгрузочные дни даже полезны.       — У меня есть другое предложение. На работе — ты, дома — тоже ты. Правда в Сан-Франциско у меня нет до… — Ник остановился на полуслове, когда она отрицательно покачала головой.       — Ник, я говорила, что такие отношения не для меня.       Он подошел к ней, близко, почти касаясь, и заглянул в глаза.       — Шэрен, я хочу быть с тобой, — с мучительной нежностью прошептал он. — С ума сойти как хочу, и если ты хочешь, чтобы я кричал об этом, я буду кричать. Я л… — Она закрыла ему рот рукой, прерывая безумный порыв.       — Не надо, моя соседка слева может запросто вызвать полицию.       Ник поцеловал ее ладонь и спросил:       — То есть, кричать не нужно?       — Не нужно, мне хватит и шепота.       — Шэрен, мне кажется, я люблю тебя, — хмуро признался Ник.       — И это тебе не нравится, — невесело заметила она.       — Нет, не в этом дело, — смутился он. — Я просто озадачен. Не думал, что еще способен влюбиться так сильно и так быстро. — Ник приподнял маленький подбородок Шэрен и, приблизившись, коснулся ее лба своим. — А ты сможешь полюбить меня?       — Ник, — ласково зарывшись пальцами в его волосы, начала Шэрен, — еще там, во Франции, когда ты снял очки, я поняла: это на всю жизнь.       Она прильнула к нему, обвила шею руками и, встав на носочки, сделала то, о чем мечтала последние недели: коснулась его губ своими. Ник крепко прижал Шэрен к себе, врываясь языком в ее рот, углубляя поцелуй. Его рука нырнула под кофту и, погладив живот, требовательно сжала грудь. Первая пуговица, вторая, затем Ник, простонав что-то, шумно выдохнул и отстранил Шэрен от себя.       — Если ты не готова, то не нужно.       Она снова закрыла ему рот рукой. Они оба долго ждали этого момента, и ждать еще было бы преступлением.       — Я готова, давно готова, — прошептала она и на шаг отошла. Шэрен не стала возиться с пуговицами, одним движением стянув блузон, потом избавилась от бюстгальтера и потянулась к молнии на шортах.       Ник следил за каждым ее движением, как изголодавшийся хищник за долгожданной добычей, сдерживая нетерпение, ожидая подходящего момента. Шэрен приспустила шорты с бедер, позволяя им самим соскользнуть вниз, и дотронулась до тонкого кружева белья.       Момент настал. Ник бросился к ней, накрывая губы жадным поцелуем и требовательно стягивая прозрачные трусики, не способные ничего скрыть, только подчеркнуть и усилить желание сорвать их.       Пиджак, галстук, рубашка — они лихорадочно избавлялись от одежды. Ник оторвался от ее губ и развернул Шэрен, прижимая к кухонной столешнице и резким движением раздвигая ноги. Она наклонилась вперед и вздрогнула, ощутив разгоряченной кожей прохладный мрамор, затем потерлась задом о бедра Ника, призывая взять ее здесь и сейчас. Когда ягодиц коснулась твердая мужская плоть, Шэрен застонала и нетерпеливо дернулась, не понимая, почему Ник тянет, а потом и вовсе протестующе округлила глаза, когда вместо жара и наполненности почувствовала прохладу и пустоту. Он рассмеялся, подхватил Шэрен под ягодицы и, прошептав «потом», понес ее в спальню.       Потом, когда они станут ближе, он будет брать ее где и как угодно, а сейчас нужно сделать все правильно.       Опустив Шэрен на кровать, Ник полностью разделся и понял, что правильно не получается. Она, забыв о смущении, придвинулась к его бедрам и медленно провела язычком по гладкой головке, затем обхватила ее губами, вырывая из горла Ника судорожный вздох, и медленно заскользила по всей длине. Шэрен хотела его всего. Хотела почувствовать вкус и ощутить твердость. Желала насладиться властью, которую получила над большим и сильным мужчиной.       Ник запустил ей руку в волосы, путаясь в мягких локонах, и в такт ее движениям, плавно задвигал бедрами. Ласки Шэрен были невыносимо приятными и мучительно нежными. В последний раз насладившись ощущением горячих губ на своем члене, он остановил ее и легонько толкнул на кровать, опускаясь сверху.       В следующий раз они доведут дело до конца, а сейчас он хотел, чтобы они оба в полной мере наслаждались процессом. Желал накрыть податливое тело своим и брать, пока Шэрен не начнет громко стонать от удовольствия. Он медленно провел членом по ее плоти, проверяя готова ли она принять его. Она была готова.       До конца погрузившись в нее, такую тугую и горячую, Ник не сдержал стон, опасаясь кончить только от одного ощущения обжигающей тесноты ее тела. Он на мгновение замер, затем вышел на всю длину, желая продлить удовольствие, двигаясь размеренно и неторопливо. Но Шэрен, нащупав ритм, в котором они оба смогут достичь развязки, сводила с ума движениями бедер, заставляла терять контроль и увеличивать темп. Толчки становились сильнее и резче, стоны — громче, а вдохи — отрывистей и короче. Когда она больно впилась ногтями в спину и сжалась, как тугая пружина, Ник закрыл ей рот поцелуем, впитывая в себя довольное мурлыканье и ощущая, как она, испытав оргазм, постепенно расслабляется. Прикусив ее губу, Ник дал волю собственным желаниям: он быстрым движением перевернул Шэрен на живот и снова вошел, резко и глубоко. Запустив руку в золотистые волосы, он намотал их на кулак и потянул на себя, двигаясь жестче и свирепей, намеренно приближая финиш. Сейчас Ник хотел кончить именно так, и он кончил. Бурно, ярко, остро.

***

      Густая темная ночь давно опустилась на город. Сан-Франциско засыпал. Кто-то, уютно устроившись в мягких постелях, давно наслаждался благословенным отдыхом, который давал сон. Кто-то, устало зевая, только собирался нырнуть в теплые объятия пушистого одеяла. А кто-то и не думал тратить драгоценное время, ласковую летнюю ночь, на просмотр сновидений, предпочитая каждую секунду наслаждаться жизнью и получать настоящее, реальное удовольствие.       Тусклый лунный свет соблазнительно играл тенями погружённой в вязкую темноту спальни. Они то удлинялись и дрожали, как неровный свет свечи, то сплетались в причудливые фигуры, когда свет фар проезжавших машин захватывал их в медленный танец. Двое влюбленных, насытившись телами друг друга, обменивались ленивыми ласками и шепотом делились мыслями. День был тяжелым и долгим, но спать не хотелось. Слишком много сегодня произошло, слишком сильны были эмоции.       Шэрен, положив подбородок на грудь Ника, рассказывала о своей семье. Он, поглаживая ее спину и перебирая мягкие волосы, любовался возлюбленной. Ему было хорошо и спокойно, впервые за последние недели. Гнетущее чувство, поселившееся в груди из-за ревности и несправедливых нападок на заведомо слабого противника, отступило. Шэрен была его, и Ник никому, даже самому себе, не позволит обидеть ее. Ревность испарилась, когда на расспросы о многочисленных поклонниках она ответила, что в ее жизни есть только он. Сначала Ник, вспомнив все мучения прошедшего месяца, чуть не задушил ее в яростных объятиях, потом целовал до исступления, радуясь, что только ему это позволено.       — Моя мама умерла пять лет назад, — делилась Шэрен. — А отец… — Она вздохнула. — Он не жил с нами. Они работали вместе, мама была его секретарем. В общем, ничего нового. У них был роман, потом она забеременела, но у него уже была семья.       Шэрен замолчала, пытаясь подобрать правильные слова. Она понимала, что сейчас должна все объяснить Нику. Назвать имя отца, рассказать о разговоре с Френсисом и о просьбе шпионить. Но она боялась. Боялась разрушить только-только установившуюся между ними душевную близость. Боялась оттолкнуть его от себя. Страх — разрушающее чувство. Он делает человека слабым и зависимым, но именно он липкими щупальцами сжимал горло Шэрен, не давая произнести ни звука, заставляя глаза лихорадочно бегать по комнате в поисках необходимой отсрочки неприятного разговора и оправдания самой себя за трусость.       — Поэтому ты отказывала мне?       — Ну, не только, — шутливо ответила она, цепляясь за слова Ника, как за спасательный круг. — Ты был совершенно несносным и вел себя просто отвратительно.       «Потом», — решила Шэрен. Позже, когда они будут полностью доверять друг другу, она откроется ему полностью.       — Зато теперь у тебя есть прекрасная возможность исправить мой невыносимый характер! — громко воскликнул Ник, за что получил укоризненный взгляд — стены в квартире были тонкими. — Он у меня от отца, тоже тот еще ублюдок.       Он погладил по щеке нахмурившуюся от непонимания Шэрен и заговорил:       — Отец бросил нас с матерью, когда мне было три. Развелся, когда мой дед обанкротился и умер от сердечного приступа. Отец был из семьи обедневшей нью-йоркской элиты. Без денег, но с гонором. Он всеми правдами и неправдами старался поправить финансовое положение, поэтому женился на маме. Когда деньги закончились, он ушел и больше в нашей жизни не появлялся.       Шэрен стало так обидно за них обоих. И ей, и Нику не повезло с отцами.       — И ты ни разу больше не видел его? — сморгнув непрошенные слезы, проговорила она. Виктор хоть и был никудышным родителем, но хоть изредка появлялся и даже помогал.       — Почему же, видел, — совершенно спокойно отозвался Ник. По всему было видно, что его давно уже не трогает эта тема. — Он снова женился, создал инвестиционную компанию, любил ее, как собственного ребенка. К этому времени я вырос, начал работать, учиться, потом зарабатывать. Четыре года назад я купил его компанию и выкинул отца из бизнеса.       — И что с ним стало? — Шэрен, опасаясь услышать худшее, зарылась носом в шею Ника, пряча там лицо. Она боялась, что сходство между их отцами может оказаться полным, а известие о смерти Джима Хейворта способно окончательно вывести ее из состояния и без того хрупкого равновесия.       — Да что ему будет! — удивляясь невероятной стойкости родителя, заявил Ник. — Живет припеваючи на Гавайях: пьет коктейли, рассматривает купальники туристок и вроде даже собирается снова жениться.       Шэрен невольно рассмеялась. Да, жизнелюбию Джима Хейворта можно только позавидовать! Не у всех оно такое развитое.       — Жаль, что не у всех всё заканчивается настолько припеваючи, — вслух рассуждала она.       — Да, не у всех. — Ник пару минут молчал, потом все же произнес: — Пять лет назад я собирался выкупить «Джемини ботс». Старая, практически обанкротившаяся верфь. Меня интересовало только их место в порту, большего от нее получить нельзя было.       Шэрен притихла, услышав название компании Виктора и, стараясь не дышать громко, вся погрузилась в слух.       — Хозяин верфи не хотел продавать, упирался, но противопоставить «Беркшир» ничего не мог. Когда Колвилл начал искусственно затягивать сделку, со мной захотел встретиться его сын. — Ник скривился, будто вспомнил что-то очень неприятное.       — Он предлагал мне секретную информацию для насильственного захвата дела отца, если я заплачу ему тридцать процентов от цены за верфь. Я отказался.       Ник приподнял подбородок Шэрен, чтобы рассмотреть выражение ее лица и, вероятно, прочитав там что-то несоответствующие действительности, добавил:       — Только не думай, что я весь такой безгрешный и кристально-честный. В моей жизни бывали спорные ситуации, — не желая создавать о себе ложное впечатление, серьезно произнес Ник. — Но, клянусь, ничего такого, за что меня могли бы посадить в тюрьму!       Он шутливо приподнял руки, разбавляя гнетущую атмосферу, навеянную его откровениями. Ник не был рыцарем в сияющих доспехах, но и казаться хуже, чем есть на самом деле, он не хотел. Особенно в ее глазах.       — Просто, я не работаю с такими людьми. Кто предал однажды — предаст снова.       Он знал это не понаслышке: его отец на протяжении всей жизни только и делал, что предавал окружающих. Раз за разом, не испытывая никаких угрызений совести.       — Потом у меня состоялась встреча с хозяином «Джемини». Я предлагал ему хорошие деньги, справедливую цену за его развалившийся бизнес, а он в ответ называл меня ублюдком и стервятником. Ничего нового, — невесело усмехнулся Ник. — Но, когда он начал угрожать мне влиятельными друзьями, кричать, что сотрет меня в порошок, я не выдержал. Я в очень грубой форме объяснил, что ему никто не поможет. Что даже собственный сын готов продать его за тридцать серебряников.       В спальне повисла пауза, которую через несколько мгновений заполнил наигранно небрежный и равнодушный голос:       — На следующий день я узнал, что он застрелился у себя в кабинете.       Ник что-то еще говорил, но Шэрен его не слышала. Она ошарашенно уставилась в стену, пытаясь переварить информацию. Неужели виной самоубийства Виктора стало предательство Фрэнсиса? Что, если не потеря бизнеса и банкротство заставили его свести счеты с жизнью? Возможно, предательство любимого ребенка, родной плоти и крови, заставили его совершить этот чудовищный поступок?